Глава 13. Кэп учится ходить, а Анабель узнает о мужчинах много нового

Было время, когда Кэп просыпался до рассвета. Тело требовало движения, и он в утренней тишине пробирался на стену, окружающую Город. Он был мальчишкой, который не знал запретов. Их просто некому было ставить. Он жил в Корпусе городской стражи, но еще не стал частью Корпуса, даже для курсанта маловат. Малыш Кэп проводил дни на тренировочных площадках Корпуса, убирал плац, чистил конюшни. Ухаживать за лошадьми, небольшой и очень дорогой частью корпуса, его, конечно, не допускали, но в уборке навоза малыш Кэп, определенно, стал профессионалом. После большой войны найти годную в строй лошадь было почти невозможно. Мутации. Дикие использовали любых лошадей, шестиногих, двухвостых, слепых, и покрытых щетиной. Диким было плевать. Они и сами были иногда не слишком похожи на людей. Город жил по закону, установленному отцами-основателями. Мутант не мог войти в Город, даже если был полезен. Когда в конюшнях Корпуса рождались жеребята, мутантов сразу отсеивали. Жизнеспособных выводили за стену и продавали фермерам, остальных уничтожали. Или всех уничтожали, это зависело от епископа. Решать, насколько живое существо соответствует Божьему замыслу, мог только епископ. Лишь один из десяти жеребят оставался в конюшнях Корпуса. Кэп очень хотел научиться верховой езде. Благородные животные привлекали его с детства. Его многолетняя мечта, могла осуществиться в юнкерском училище, и Кэп с нетерпением ждал этого. Ему оставалось немного подрасти…

На городской стене у малыша Кэпа были излюбленные места, известные только ему. На вершину восточной сторожевой башни он забирался чаще всего. Это было самое высокое из доступных для него мест. Он смотрел на пустоши. В дождь, снег или теплые летние дни. Смотреть на пустоши, было все равно, что смотреть на море. Бесконечные пространства высокой травы, разбросанные по холмистой равнине рощи низкорослых деревьев с искривленным белесыми стволами и колючками вместо листьев. Пустошь была одинаковой на многие месяцы пути. Так говорили. У Кэпа тогда не было возможности это поверить, но он знал, что когда-нибудь обязательно поедет через пустошь на сильном красивом коне. Он будет скакать через эту бесконечность к горизонту, а там, за горизонтом его будет ждать море… Или огромный красивый город, на берегу моря. Кэп представлял себе это всегда по-разному. Иногда он видел себя командиром большого отряда, иногда одиноким разведчиком, иногда он вел караван торговцев... Он мог часами сидеть между зубцами башни и смотреть на пустошь. У Кэпа ничего и никого не было. Ни родных, ни друзей. «Малыш-дикий, беги!» — звали его солдаты корпуса. И он бежал к мишеням, вынимать арбалетные болты из набитых травой мешков. А потом ему давали боевой арбалет и смеялись над тем, что его мальчишеских сил не хватало, чтобы натянуть тетиву. «Малыш-дикий, иди сюда и попробуй ударить Перца», — и маленький Кэп носился вокруг огромного стражника с деревянным мечом, стараясь зацепить его ноги или ткнуть в спину. Так Кэп учился. Учился драться и мечтал о море. Море часто снилось Кэпу. Оно было разным, прозрачным и бесконечно голубым, оно было как небо, только разлитое по земле, оно было черным словно ночь… Кэп не видел моря. Никто в Городе не видел моря.

Кэп проснулся. Что-то случилось. Он чувствовал это, но совсем не помнил. Море все еще шумело в его голове. Море. Наверное, моря уже давно нет. Большая война вычерпала его, выжгла. Вместо моря — пустоши. Бескрайние. Бесконечные. Кэп почувствовал боль и застонал. Боль была везде. Кэп не мог пошевелиться. Сознание вернулось. Вернулась и память. Да, ноги. Его ноги больше ему не принадлежали. Ему приходилось их таскать. Они были неудобными и тяжелыми. Когда человек не принадлежит себе почти наполовину, он и живет только половину жизни. Кэп пытался покончить с этой оставшейся, мучительной половиной. Но обнаружил, что это непросто. Упрямое тело хотело жить. Даже так. Постыдно, искалечено.

Нужно было найти способ справиться с этой унизительной живучестью. Проще всего, пожалуй, броситься с башни на стене, но он теперь не капрал Корпуса и уже не может подняться на башню, когда вздумается. Можно броситься с моста в реку. Река пересекала весь Город. Бурная, не слишком широкая, но местами достаточно глубокая. Плавать с двумя тяжелыми неподвижными палками вместо ног он не мог, и это показалось хорошим решением. Однажды Кэп решился и поплелся на мост. Он простоял на середине моста не меньше часа. Покачиваясь опирался на свои костыли, собирался с мыслями и не находил решимости. А когда Кэп все-таки решился, сзади кто-то взял его за плечо. Кэп обернулся и узнал доктора Маркеса. Доктор долго смотрел на него, потом сунул ему в ладонь горсть серебра, не считая и не глядя. Наверное, все, что было у него с собой. И сказал, что искал его. Что был на той квартире, которую помог ему снять и узнал, что Кэп съехал, не заплатив за последнюю неделю. Потом доктор Маркес сказал, что у него найдется в госпитале местечко для Кэпа. Небольшая работа, тихий уголок и еда. Кэп сказал, что обязательно зайдет завтра. Потом Кэп, не дождавшись что доктор уйдет, побрел сам, волоча ноги, проклиная себя за слабость и доктора за то, что он эту слабость видит.

Больше Кэп не решился идти на мост. Ему казалось, что доктор теперь будет там ждать его. Серебро, что дал доктор, Кэп спустил быстро. Он старался пить только самое дешевое, но когда ты все время пьян, очень трудно разобраться.

-

Кэп снова попытался пошевелиться, и понял, что теперь все тело стало чужим. К боли, которая обернулась вокруг него, словно шершавое ядовитое одеяло, добавилась жажда. И Кэп снова глухо застонал. Потом он почувствовал чье-то присутствие. Рядом, в темноте, кто-то был

— Постарайся открыть глаза, — услышал он женский голос.

Кэп постарался. Оказалось, что темнота не настоящая. Нужно было лишь открыть глаза.

Над Кэпом склонилась девушка. Убранные назад темные волосы, чистое лицо, высокие скулы и светлые, удивительно светлые серые глаза. Как море. Кэп смотрел в эти глаза и видел море. Девушка что-то говорила ему, а он смотрел на море. А потом прохрипел: «Пить». Он по-прежнему не мог сдвинуться с места, но говорить, как выяснилось, мог.

Девушка пропала и вернулась через некоторое время с водой. Мягкой губкой она смочила его лицо, а потом немного, совсем чуть-чуть влила ему в рот. Это было прекрасно. Кэп попросил еще, но она сказала, что пока рано. Он поверил ей и закрыл глаза.

Через некоторое время он услышал голоса. Они доносились до него, как сквозь толстый слой ткани, теряя в этой мягкой глубине смысл. Голоса сменились шумом инструментов, визгом пилы, шуршание и скрежетом. Кэп то просыпался, то засыпал, а шум, грохот и скрежет все продолжались и продолжались. Может быть, день, а может быть неделю.

-

Снова голоса. Мужской голос говорит, что неудачи — это нормальная часть любого исследования, а материал еще есть и нужно пробовать, пробовать, пробовать…

И опять были шум, скрежет, визг и удары металла по металлу.

А потом Кэп пришел в себя уже совсем другим человеком. Первое, что он узнал, когда попытался встать с постели, это то, что ног у него больше нет. Поверить в это было трудно. Точнее сказать, вместо бессильных ног, которые Кэп ненавидел, у него теперь было нечего совсем другое. Вместо ягодиц две керамические, прохладные и гладкие чаши, которые превращались в механические лапы. Кэп видел инвалидов на деревянных протезах. Но никогда не видел ничего подобного. Его протезы, если их можно было так назвать, больше напоминали лапы гигантской птицы, что охотится в пустошах. Впервые встав на свои новые ноги, Кэп раскачивался и держался за спинку кровати. Он вспомнил про костыли, но не смог их найти. Ненавистные костыли вдруг показались ему необходимыми, знакомыми и важными. Но их не было. Кажется, он потерял их, оставил в том безвременье, куда провалилась его жизнь после ранения и госпиталя. Все это сохранилось в его памяти постыдным пятном, зловонной гниющей ямой. Возвращаться туда, чтобы найти ответы? Ну уж нет. Пусть лучше будет вопросы. Нет костылей? Значит, он упадет. А потом снова встанет. Так решил Кэп и сделал первый шаг. Получился шаг назад. Новые механические суставы его птичьих ног сгибались назад… И Кэп все-таки упал. Ведь когда ты идешь вперед, а ноги двигаются назад, сохранить равновесие очень сложно. В этот день Кэп падал много раз. До тех пока, пока совсем не кончились силы. У его постели стоял ящик, в котором обнаружились вода, хлеб, вяленое мясо, сыр и яблоки. Сыр, мясо и одно яблоко он съел, выпил всю воду, потом мгновенно уснул. На следующий день он сумел пройти всю комнату. И он больше не падал. Он научился ходить боком, медленно нащупывая равновесие и держась за стены. Обошел всю свою комнату, без окон. Подергал запертую дверь, снова поел и выпил всю воду. Так продолжалось некоторое время. Постепенно он научился ходить. Это было странное чувство. Он понял, что если думать, что идешь назад, ноги начинают шагать вперед. Новый способ ходить увлек его. Он снова падал. Но ушибы его не беспокоили. С каждым шагом, с каждым новым днем, он чувствовал, что возвращается к жизни. Когда он впервые прыжком встал на ноги, его охватил восторг. Он присел и подпрыгнул вверх. Ударился о потолок так, что потемнело в глазах. Боль эта тоже пришлась ему по вкусу. Он жил. Оказалось, это очень просто, радоваться жизни. Если у тебя есть ноги — у тебя есть будущее. Вот что понял Кэп. Двигался, ходил, падал и вставал. Маленькая серая комната стала ему тесной и он долго стучал в дверь. Она была заперта и никто не отозвался, но Кэп не расстроился. Нужно просто быть терпеливым. Так он решил и ходил, ходил, ходил кругами по комнате, слушая, как поскрипывает деревянный пол под его странными трехпалыми птичьими ступнями.

На следующий день дверь открылась. На пороге стояла девушка с серыми глазами. Кэп понял, что, помнит ее, но совершенно не знает. И еще он понял, что останется в постели, потому что сам к себе он за эти дни привык, а вот как отреагирует сероглазая девушка на голого мужчину с железными птичьими ногами он не знал.

-

Анабель смотрела на бродягу, который сидел в постели и не знала, что ему сказать. Она видела, что он ест, спит и учится ходить. Кажется, он неплохо адаптировался к своим новым ногам. Ей нужно было очень многое выяснить. Но оказалось, что наблюдать за подопытными животными и за человеком — это совершенно разные вещи. Пока он первый месяц лежал под капельницами и приходил в себя на совсем короткие промежутки времени, она изучала реакцию его организма на новые чужеродные части тела, видела, как заживают швы, как тело его принимает в себя керамику и металл. Она много раз наблюдала, как это происходило с мышами, кошками, собаками. Герхард спрашивал ее, как могут керамика и металл стать частью живого организма? Она долго объясняла как соединяет нервные окончания спинного мозга с тонкими позолоченными контактами, но на самом деле, это была чушь. Ей самой было смешно слушать свои объяснения. Анабель очень хорошо знала анатомию. Правда в том, что Анабель не понимала, как это происходит. У нее был дневник, с описанием воздействия на живые организмы камней, которые дневник называл «паучий камень». Горсть мелких, чуть больше речной гальки, похожих на черный янтарь, кристаллов хранилась в кожаном мешочке вместе с дневником. Анабель подозревала, что дневник остался от ее родителей. Таинственная история их горных экспедиций мучила Анабель, но никаких сведений о путешествиях родителей она найти не сумела. У нее были камни, дневник и безграничное любопытство исследователя, свойственное, видимо, всем членам ее семьи.

Конструкции, которые Анабель пробовала на животных не были такими совершенными, как «механический голем», подопытные животные не обретали новых свойств. Животным не нужно было ничего объяснять. Профессор Шульц считал ее опыты излишне жестокими, но Анабель старалась не причинять животным излишней боли. Она просто усыпляла их вне зависимости от результата и переходила к новому опыту. Только крысу, в тело которой была встроена задняя ось паровой коляски она оставила. Лишь для того, чтобы наблюдать результат продолжительное время. Понять, не будет ли в дальнейшем последствий. Из последствий налицо пока была только необходимость смазывать заднюю ось. Колеса скрипели, раздражая и Анабель, и крысу, которая без того лезла на потолок от злости.

Из пяти экспериментов с «волонтерами» как называл их Герхард, только первый бродяга с парализованными ногами показал положительный результат. Двое умерли во время операции, двое через некоторое время после. Возможно, дело было в повторном использовании паучьего камня, возможно истощенные организмы этих отбросов общества не выдержали нагрузок. Без новых опытов, однозначно ответить было нельзя.

Герхард выделил часть своей лаборатории в Башне для содержания подопытных. Благодаря своей работе над паровыми колясками для Корпуса его бюджет в исследованиях был неограничен. Как и обещал, он решал все вопросы, связанные с последствиями неудачных попыток. Анабель все больше полагалась на него. Все больше ему доверяла. Он оказался очень надежным. Наверное, тут стоило бы добавить — другом. Но для Анабель это слово мало что значило. У нее никогда не было друзей.

-

— Добрый день. Меня зовут Анабель Шторм. Я пришла познакомиться с вами и узнать, как вы себя чувствуете.

Кэп видел, что сероглазая девушка смущена и чувствует себя неуютно. Здесь не госпиталь, и она — не врач. Кэп понял это и спросил:

— Где я?

— Вы в лаборатории, в Башне.

Девушка помедлила с ответом. Ей явно не хотелось отвечать. Значит, он в знаменитой Башне-лаборатории. Как интересно он сюда попал? Неужели доктор Маркес? Нет, вряд ли. Доктор не связан с Башней.

— А где остальные? — Кэп спросил наугад, но понял, что попал в точку. Девушка прикусила нижнюю губу. Надо же, какая серьезная.

— Я бы хотела поговорить о вас и ваших успехах. Вы ведь справились с новыми конечностями. Можете встать и сделать несколько шагов?

Кэп усмехнулся, сбросил простыню и встал. Новые ноги мягко пружинили. Он с удовольствием понял, что они ему все больше нравятся. Ему хотелось попробовать их в деле. Бежать? Да, бежать!

Тут он заметил, что девушка смутилась и отводит глаза. Ах, да, он же голый.

— У меня нет никакой одежды… но ведь вы знаете об этом. Подходящих штанов, наверное, вовсе не найти.

— Да, простите, я об этом не подумала. Я вернусь к вам с решением этого вопроса. — девушка повернулась к выходу.

Мисс Анабель, — окликнул он ее, — когда я смогу выйти?

— Мы скоро это обсудим, — ответила она, не поворачиваясь, и закрыла за собой дверь.

«Что это за человек?», — Анабель поднималась на свой этаж и пыталась проанализировать встречу, которую долго откладывала. Он совсем не похож на бродягу, бездомного или дикого. Правильная речь, умный, задает вопросы… И у него тело сильного тренированного человека, только изрядно истощенного. Пока она за ним ухаживала, и он был без сознания, Анабель не обращала на это внимание. Для нее он был тканями, которые принимали или отвергали механические конечности. Для нее были важны нервные окончания и мышечные волокна, сплетавшиеся с ее механическими суставами. Теперь все по-другому. Анабель с огорчением понимала, что таких сложностей она не предполагала и не планировала. Ее вообще не волновало, что будет с подопытным после эксперимента.

Анабель поднялась на свой этаж. У дверей ее лаборатории стоял, опираясь на трость, профессор Шульц. Его не было в Башне недели две. Это было очень кстати, потому что не нужно было ничего объяснять. Наверное, болел, ему ведь далеко за восемьдесят.

— Здравствуйте, профессор! Как вы себя чувствуете?

— Здравствуй, Анабель, я пришел к тебе поговорить.

Анабель, открыла ключом дверь и пригласила профессора войти. Дверь в основную, внутреннюю лабораторию была, конечно, закрыта.

Профессор вошел и огляделся. Что-то изменилось. Много лет эта часть лаборатории Анабель походила на свалку и склад одновременно. Теперь здесь порядок. И даже появилось большое зеркало рядом со шкафчиком, где хранилась униформа. «Девочка взрослеет», — подумал профессор.

— Хотите кофе, профессор?

— Разве что чай… в моем возрасте кофе уже не пьют, — улыбнулся, профессор.

Анабель кивнула и заварила в маленьком чайнике чай. Кипяток она добавила из бака паровой машины.

— Не беспокойтесь, профессор, вода чистая, я не добавляю обычную химию против накипи. У меня свои способы.

Профессор кивнул, и Анабель присела у маленького столика, напротив него.

— Что у вас за разговор, профессор?

— Да, разговор непростой. Я его откладывал давно, но, видишь ли, сейчас откладывать не получится… — профессор замялся. Анабель не торопила его, — Мне уже восемьдесят два. Пожалуй, пришло время признать, что толку от меня все меньше, — профессор усмехнулся, заметив, что Анабель не бросилась его уверять, что он еще хоть куда. Эти условности, принятые в обществе, были ей несвойственны. Она на умела льстить и никогда этого не делала.

— Я думаю оставить управление лабораториями и уйти на покой. Мне хотелось бы передать Башню в надежные руки человека, которому я смогу доверить это дело. Дело, не мной начатое, но, я надеюсь, вполне достойно продолженное.

Профессор вздохнул и замолчал задумавшись. Анабель не торопила его. Ей в общем-то было все равно, кто будет управлять Башней. Главное, чтобы в ее исследования никто не вмешивался.

— Анабель, признаюсь, твоя настойчивость в опытах над людьми меня очень смущали. Но я вижу, что ты приняла мою точку зрения и остановилась. Это хорошо, девочка. Я очень рад. И это стало для меня последним аргументом, — он снова сделал паузу, — Я бы хотел, чтобы ты стала руководителем лабораторий. Чтобы ты стала Хранителем Башни.

Профессор замолчал. Анабель тоже молчала. Она совершенно ни была к этому готова. Старый титул Хранитель Башни всегда ассоциировался у нее с дедом. Разве может она стать такой, каким был ее дед? Да и вообще, зачем ей все это?

Профессор изучал реакцию Анабель. Все ее сомнения отражались на лице.

— Я понимаю, девочка, что ты не ожидала. И я уверен, что это совсем не то, чем ты хотела бы заниматься. Но я уверен, что именно такие люди должны управлять Башней. Твой дед меня бы поддержал. Я уверен.

— Почему не доктор Герхард? Он идеальный кандидат, профессор. Мне кажется, что он справится гораздо лучше меня. А мне сейчас и некогда всем этим заниматься…

Анабель была сбита с толку и даже немного расстроена.

Профессор поднялся, тяжело опираясь на трость.

— Подумай об этом Анабель. Я не тороплю. У тебя есть две-три недели, пока я привожу дела в порядок. Вчера в ратуше я уже назвал твое имя. И надеюсь представить тебя Совету на одном из следующих заседаний.

Профессор ушел. Медленно. Анабель наконец, увидела, как стар он стал за последние годы. Он ничего не знал о прошедших в ее лаборатории опытах, но скоро наверняка услышит. И тогда изменит свое мнение. Она сама ему все расскажет. Завтра.

С этими мыслями, Анабель переоделась и вошла во внутреннюю лабораторию. Крыса, как всегда, бросилась на решетку. Анабель остановилась и посмотрела ей в глаза. Ненависть и смерть. По-прежнему, день за днем. А что если бы это ей, Анабель, отрезали ноги и встроили колеса? Как бы ей понравилось? И заперли в клетке в ожидании смерти. Как бы она смотрела на того, кто был по другую стороны решетки?

«Дурацкая мысль. Не собираюсь я думать об этом» — Анабель отвела взгляд от крысы и посмотрела на вторую большую клетку, где месяц назад сидел в углу бродяга, закрываясь от нее костылем. Сегодня бродяги не было. Был мужчина, который задавал вопросы. «Да, Анабель, мужчина», — она вспомнила, как он сбросил простыню и встал перед ней. На ее великолепных железных лапах. Красивый. И совершенно непонятно, что теперь с ним делать. Нужно посоветоваться с Герхардом, подумала она. И эта мысль ее тоже удивила. Слишком часто она стала вспоминать о Герхарде. Все, буквально все, переворачивается вверх дном в ее спокойной жизни. Это тревожно, странно. Это мешало ей работать, она никак не могла вернуться к былой сосредоточенности. А ведь вопросов стало гораздо больше. Почему выжил только один. Чем он отличался от других? Что она не учла?