Глава 3
Джулиан

Июнь, первый год обучения

Утро после вечеринки для ординаторов начинается с видеозвонка от сестры. Ее наморщенный лоб красноречиво выдает недовольство.

– Какого хрена, Джулиан?

– Она назвала меня мизогинистом, Тори.

В ее карих глазах вспыхивает гнев.

– И правильно сделала. Ты перешел черту.

Я люблю всех своих сестер, но с Викторией, которая старше меня всего на полтора года, у нас особая связь. И все же сейчас ее взгляд мне совсем не нравится.

– Но ведь не я распространял этот слух.

– Да, но ты швырнул его ей в лицо.

Тори пристраивает телефон на раковину и берет в руки кисточку. Вернее, кисть для макияжа. Впрочем, какая, в сущности, разница?

– Ничего я не швырял! Просто ушел, а потом попытался извиниться, но она не дала мне шанса. Мне стало ее жаль, и я предложил помощь, но она разозлилась и выплеснула свой гнев на меня.

Тори прерывает манипуляции с макияжем, бросая на меня осуждающий взгляд.

– Я говорю это со всей любовью, но ты, Джулиан, тот еще козел.

Что ж, признаю, я действительно повел себя как козел, когда отшил ее. Но и она тоже хороша: оскорбила меня и даже не захотела выслушать мои извинения. Так что Сапфир тоже вроде как… коза.

Не стоило мне так залипать на том платье, но, черт побери, оно было просто колдовским! А в сочетании с алыми туфлями и дерзкой красной помадой… Она выглядела чертовски сногсшибательно. На целых тридцать секунд мой непоколебимо гетеросексуальный мозг просто завис.

Давайте, подавайте на меня в суд.

Вот почему я не смог сдержать раздражение, когда услышал ее имя. Я человек, и мне свойственно ошибаться. Я напомнил себе: не вмешивайся, будь вежливым и занимайся своими делами. Вот только… не совсем вежливо бросать кого-то посреди разговора.

И зачем я ляпнул то саркастичное извинение? Кстати, красивое платье. Подходит к твоим туфлям. Прости.

Мне ужасно стыдно. Я сорвался, наговорил глупостей, и теперь меня гложет злость: на себя, на нее и на всю эту ситуацию.

Она плакала.

Я потираю виски.

Дурацкая головная боль.

– Да, я козел. Странно, я одновременно чувствую себя виноватым и при этом злюсь на нее.

Тори что-то размазывает по коже.

– То, что тот парень сказал о ней, отвратительно.

– Ага. Почему, ты думаешь, я погнался за ней?

В раковине Тори что-то падает, и она оборачивается ко мне:

– Как выглядит эта девушка?

Как человек.

Красные губы. Бледная кожа. Черные волосы.

Не привлекательно. Совсем нет.

– Как те мелкие паучки, что облюбовали крышу нашей веранды.

Тори фыркает:

– Что, настолько хороша?

– Их горячая версия.

Ладно, признаю, кожа у нее скорее загорелая, чем бледная, волосы каштановые, а не черные, и лицо такое, что глаз не отвести. Но она столь же раздражающая, как те паучки с красными шипами.

Такие мужчины, как ты.

Я хмурюсь:

– Я не женоненавистник.

– Ты стоял рядом с ними. И отошел от нее, как только узнал, кто она такая. Так можно ли винить ее за то, что она так подумала?

– Иисусе. – Я злобно смотрю на Тори, пока она красит ресницы. – Ты вообще на чьей стороне?

– На ее.

Июль, первый год обучения

Первый день.

В клиниках ходит зловещая шутка про «июльский эффект» – летний всплеск смертности, вызванный ошибками новоиспеченных интернов. Косяков так много, что от них не спасает даже многоуровневый контроль. Когда не хватает опыта, промахи неизбежны.

Как интерну-первогодке, мне становится не по себе от этих мыслей.

Я полон решимости не облажаться.

Подбадривающие сообщения от сестер по какой-то причине возымели обратный эффект. Вместо поддержки я чувствую себя неразумным ребенком.

Двадцативосьмилетний студент-медик пятого курса с ничего не значащими буквами после имени. Не с теми, которые действительно имеют значение.

Смена начинается в шесть утра с передачи дежурства от ночного ординатора – сонной второгодки Уитни Ку́велер. Все проходит на удивление гладко. Обход пациентов тоже не вызывает затруднений. В этой больнице родильное отделение не перегружено, но проблема в том, что Максвелл и я – единственные врачи на весь этаж. Семь пациенток после родов, три роженицы и постоянно пополняющееся приемное отделение занимают почти все наше время.

В перерывах между пациентами мы ютимся в комнате для диктовки^[13]. Крошечная каморка, изначально предназначенная только для ведения записей, превратилась в склад учебных диорам, отслуживших инструментов, шовного материала и муляжа костного таза в виде куклы по имени Да́рла. Дарла – ветеран обучения кардинальным движениям^[14] плода во время родов. На ней синий комбинезон, розовая рубашка в цветочек и татуировка в виде слезы. Видно, жизнь у нее была не сахар.

Бумаги, приклеенные скотчем и приколотые булавками, покрывают каждую поверхность. Медицинские алгоритмы, расписания дежурств и анатомические диаграммы густо облеплены рисунками членов, мемами и написанными от руки остроумными комментариями в стиле «сказала она»^[15].

– Зацени. – Максвелл кивает на экран своего компьютера. – Пациентка из второй палаты получит полный набор диагнозов от ТУМЦ.

Я бросаю взгляд на монитор. Результаты анализов пациентки пестрят, как огни казино в Лас-Вегасе.

– Бог мой. Есть ли хоть какое-то ЗППП, которого у нее нет?

– Сифилис. – Максвелл прокручивает страницу. – О, и ВИЧ. Предоставлю тебе возможность сообщить ей еще об одном диагнозе – гепатите С. Это будет для тебя отличной практикой.

– Спасибо. – Голос у меня звучит сухо, но я все же добавляю еще одну строчку в свой и без того длинный список дел.

– Вот почему не стоит связываться с грязными членами, леди, – бормочет Максвелл, переключаясь на карту другой пациентки. – Сомневаюсь, что тот урод, который заразил ее, удосужится пройти лечение.

Затем он обрушивает на меня шквал вопросов. Как лечить хламидиоз во время беременности? Нужен ли контрольный анализ и когда? И что насчет трихомониаза?

Медицинская «прокачка» во всей красе. Но, по крайней мере, стиль «прокачки» Максвелла довольно приятный. Он подводит меня к ответу, когда я его не знаю, вместо того чтобы ругать меня и заверять, что всех моих пациентов ждет трагичный исход. Курирующие врачи точно не будут столь же снисходительны.

У меня пищит пейджер, и я хмурюсь, глядя на высветившиеся цифры: x5373.

Склонившись надо мной, Максвелл вздыхает:

– Это номер приемного отделения. Поздравляю с боевым крещением. Выясни, что им нужно.

Я звоню и делаю пометки во время разговора, но ручка замирает в моей руке, когда я слышу позади себя женский голос. Его звук пронзает меня до самого позвоночника, а кожа покрывается мурашками, словно после долгого онемения.

Я испытываю необъяснимое чувство тревоги.

Она прямо у меня за спиной. Понятия не имею, откуда я это знаю, но это точно она. Волосы на затылке будто встают дыбом.

Когда я вешаю трубку, Максвелл поднимает брови, безмолвно задавая вопрос: «Ну что там?»

Я протягиваю ему свои записи:

– У пациентки жалоба на тазовую боль. Я порекомендовал сделать УЗИ.

Максвелл улыбается и указывает на меня пальцем:

– Молодец.

Я тихо выдыхаю с облегчением. Даже самые, казалось бы, незначительные распоряжения теперь, когда я отвечаю за все, приобретают судьбоносное значение. Каждое разрешение на выдачу «Тайленола»^[16] или «ТУМС»^[17] должно проходить через меня. Мой и без того легко отвлекающийся мозг на пределе своих возможностей.

Максвелл переключает внимание на нашу посетительницу, и я тоже поворачиваюсь к ней.

Грейс Роуз, стоящая в дверях комнаты для диктовки, одета в матово-голубой хирургический костюм. К ее поясу прикреплены два пейджера, а в нагрудном кармане пестрят ручки. Пышная копна волос, запомнившаяся мне с той вечеринки, небрежно собрана в пучок, но несколько прядей игриво выбились из него, спадая на лицо. Без яркой красной помады одинокая веснушка над верхней губой кажется особенно заметной.

Странное место для веснушки. Это отвлекает.

Я вздыхаю и отвожу взгляд.

– Что ты здесь делаешь?

– Выдалась минутка, и я сбежала, – отвечает она, поворачиваясь к Максвеллу. – Решила познакомиться со старшим по родильному отделению.

Ты не горишь желанием меня видеть, Грейс? Как же печально.

Даже мой внутренний голос закатывает глаза.

Максвелл пожимает ей руку:

– Извини за тот вечер. Знай, что я ничему из этого не верю.

Я вскидываю бровь.

А у меня сложилось совсем другое впечатление.

Грейс улыбается ему:

– Все в порядке. И спасибо.

О, значит, его извинения ты принимаешь? Мило с твоей стороны, Грейс. Не стать нам лучшими друзьями.

Отпустив ее руку, Максвелл откидывается на спинку стула:

– Куда ты назначена в этом месяце?

– Общая хирургия, – отвечает она, и уголки ее рта обозначаются резкими морщинками. – Прошло всего четыре часа, а я уже чувствую себя выжатой как лимон.

– Тебе не нравится хирургия? – интересуется Максвелл.

– Мне не нравятся хирурги, – заявляет она, скрестив руки на груди. – Если быть точной, мне не нравятся эти хирурги.

– Ну разумеется, – бормочу я.

Максвелл усмехается.

– Всем нам приходится сталкиваться с дедовщиной.

Грейс фыркает и отстегивает коммуникатор.

– Они дали мне «пенисный пейджер».

Максвелл шумно выдыхает сквозь зубы:

– Отстой.

Я перевожу взгляд с одного на другого.

– Что за «пенисный пейджер»?

– Урология, – отвечают они хором, и Максвелл добавляет: – Куча стариков, которые не могут пописать.

Грейс с раздражением смотрит в потолок.

– Я ведь именно для этого пошла в акушерство и гинекологию. Чтобы целыми днями разглядывать старые члены.

Максвелл смеется, а я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Моя гордость не позволяет мне находить ее очаровательной или забавной. Грейс – придирающаяся ко всему мегера. И точка.

– У моего последнего пациента оказались вытатуированные пропеллеры на ягодицах, и он с важностью сообщил мне, что сделал их… – Она понижает голос: «Чтобы я мог задвинуть поглубже».

Гордость сдает позиции, и я отворачиваюсь к компьютеру, чтобы скрыть предательскую ухмылку.

У мисс Ханжи есть чувство юмора. Кто бы мог подумать?

– Думаю, его неработающие причиндалы – это вроде как вселенская справедливость, – говорит она.

Мне не хочется доставлять ей удовольствие, но тихий смешок все равно срывается с губ.

Ее глаза сверкают, когда она смотрит на меня.

– Тебе смешно?

– Да, мне смешно от твоих страданий, – отвечаю я, одаривая ее саркастической улыбкой. – Карма.

– Придет и твой черед, Джулиан. Погоди.

– Сегодня всего лишь первый день, подруга, – вмешивается Максвелл. – Привыкай к тому, что придется быть на побегушках.

Пристыженная Грейс прикусывает губу, и веснушка прячется.

– Знаю. – Она смотрит на меня в упор, и в ее сощуренных глазах читается обвинение. – Просто некоторые люди очень грубые.

Неужели, Грейс? Ты считаешь меня грубым?

– Как все женоненавистники? – спрашиваю я сухим, как песок в пустыне, тоном.

Она открывает рот, чтобы ответить, но Максвелл прерывает ее:

– Это же хирурги общей практики. Они вечно ноют и заражают всех своим негативом. Нужно потерпеть всего лишь месяц. Ты справишься.

– Доктор Роуз!

Грейс резко оборачивается в дверях, едва не столкнувшись с другим ординатором, мужчиной на голову ниже ее. Не улыбаясь, незнакомец резко делает шаг назад.

Щеки Грейс вспыхивают.

– П… прости.

Мужчина, вероятно, ее старший ординатор на этот месяц, окидывает ее взглядом с головы до ног.

– Тебе не положено находиться в родильном отделении. Кроме того, пора обедать.

Ее рот открывается и закрывается, прежде чем она выдавливает:

– Сейчас же только девять сорок.

– Ешь, когда можешь, спи, когда можешь…

Он склоняет голову и ждет от нее продолжения.

– Эм…

Грейс бросает на меня и Максвелла панический взгляд.