Глава III. Зелёное море

… Порой память – это старый шрам с застрявшим под ним осколком. Стоит дотронуться – и боль вспыхивает с новой силой. Перед глазами ещё стояло конопатое лицо добряка Рупи, в голове гуляло эхо его идиотской шутки про «каникулы на Земле, где даже гравитация мягче». Я вновь почти чувствовала, как пальцы немеют от холода, разжимаются… и целая жизнь исчезает в снежном аду у взлётной полосы, будто её стёрли ластиком.

«Быть может, он остался бы жив, если бы я держала до последнего?.. Глупый, детский вопрос, на который взрослые знают ответ. Выживают не те, кто держит. Выживают те, кто вовремя отпускает и не оглядывается. Он умер потому, что держал меня. А я выжила – потому что отпустила. Я научилась».

– Помню взлётную полосу, последний корабль, а дальше – темнота, – бросила я, чувствуя, как пепел воспоминаний оседает на языке.

Про «Виатор», про старика и чудесное спасение – молчок. Пусть эта нить остаётся в темноте, невидимая для посторонних. Инспектор Николс замер не мигая, будто я – экран, на котором внезапно пропал сигнал. Потом встрепенулся и сообщил:

– Кстати, мой дядя Фред, который там остался… Однажды он вынес из пожара семерых человек! Просто шёл мимо. И пока не спас всех, не успокоился. Пожарные опоздали на вызов, а он сел через дорогу, на бордюр, да так и сидел, глядя, как догорает дом… И тогда я для себя решил: если в мире есть такие люди в форме – значит, я тоже должен её носить. Вот и устроился в полицию…

– Инспектор, – перебила я его. – Ваша техника допроса напоминает попытку задушить человека плюшевым мишкой. Слишком много сочувствия, слишком мало смысла. Я здесь не для перекрёстной исповеди.

Он смутился и вспыхнул, словно спичка, щёки его зарделись. Похоже, в академии его учили «устанавливать контакт», но не научили – как. И тому, что это работает не со всеми.

– Простите, но я… Я впервые вижу живого человека… после Исхода. Просто… весь Сектор до сих пор строит догадки, что это было. Чёрный шар. Атмосфера, которую вытянуло, как воду из стакана через соломинку… Там ведь до сих пор на дорогах машины с мёртвыми людьми внутри. Замороженными, как в бутылках…

«Ещё один любитель космических ужастиков», – пронеслось у меня в голове, и я вызвала проекцию часов на линзу. Тридцать шесть минут. И где чёртов Марк? Заталкивает в глотку трёхслойный бутерброд?

… – Снежно-ледяной памятник цивилизации в натуральную величину, – растекался мыслью по древу младший инспектор Николас. – А потом к названию планеты добавили «Икс». «Кенгено Икс»… Какая злая ирония – вот так на целом мире поставили жирный крест… Хороший первый контакт, ничего не скажешь…

– И вы думаете, что это пришельцы? – поинтересовалась я. – Может, это просто Вселенная решила, что мы ей надоели?

Он отвернулся, поглаживая пальцами экран, будто пытался стереть сам факт трагедии.

– У меня нет полномочий отпускать вас без въездного стикера, – пробормотал он, бросив на меня виноватый взгляд. – К тому же… не каждый день разговариваешь с призраком.

Я спросила:

– Офицер, может, вы мне тогда анекдот расскажете, разрядите обстановку? Раз у нас пошло общение на отвлечённые темы.

«Впрочем, вся ситуация – уже идеальный анекдот. Пока этот мальчик в форме играет в сочувствие, тридцать миллиардов улетают вдаль. История моей жизни – драма в трёх актах, где финальный – всегда фарс с участием идиота».

– Да-да, конечно, простите… В смысле, нет, я не это имел в виду, – он заёрзал. – Нам нужен ваш въездной документ, который оформлялся при прибытии на станцию, это простая формальность. Но без неё я не могу вас отпустить, поэтому мне приходится тянуть время. Здесь сейчас очень нервозная атмосфера…

Он бросил на меня робкий взгляд и молча уткнулся в планшет, а я вновь сверилась с часами. Я знала, что у полиции на меня ничего нет – старик тщательно зачищал все наши следы из систем после каждого дела. Но это знание не грело, и я просто ждала, когда копу надоест тратить своё и моё время – или когда Марк вернётся из едальни к запертому глайдеру и побежит меня искать.

– Вы были в системах Глизе, Каптейна, Мю Льва… – он читал с планшета, будто заклинание. – Что привело вас сюда, в наш… тихий уголок?

«Тихий уголок, где боевой робот только что разнёс орбитальный музей… Вот и понеслась бюрократическая карусель», – подумала я. – «Сейчас будет: «ой, какая путешественница!», потом «ой, какие протезы!»… Поторгуемся ещё часок, пока клерк в соседней комнате с пончиком во рту тычет в экран, проверяя одну из моих легенд, которую старик слепил за полчаса».

– Охота за сувенирами, – честно призналась я и сделала вид, что рассматриваю свои протезы. – Я собираю уникальные впечатления. А тут такой эксклюзив – артефакт внеземной цивилизации. Жаль, его уже увели. Прямо из-под носа.

«Где ты, Марк? Ещё сорок минут этой мыльной оперы – и я начну ломать эту комнату… Ей богу, может, намекнуть ему о том, что пора бы уже предъявить обвинение?»

Николс поглядел на мои блестящие титаном мехапротезы и невпопад заметил:

– Не понимаю… Почему именно хром, а не синтетика? Руки смотрелись бы, как настоящие.

«А вот и он – ритуальный вопрос к инопланетянке. Следом будет про то, чувствую ли я прикосновения. Чувствую ли боль».

– Хром – это игрушки для бедняков. Синткожа – горит и мёрзнет. А карбид биотитана… – я медленно повернула запястье, и свет скользнул по поверхности, подчёркивая безупречные, нечеловеческие линии, – … не боится кислоты и глупых вопросов. И делает свою работу безупречно. Хотите посмотреть?

Улыбка сползла с моего лица, оставив лишь пустоту и холод. Я выдержала паузу, глядя ему прямо в глаза, пока он не отвёл взгляд. Медленно, почти нежно положила ладонь на алюминиевую кромку стола – и перестала сдерживать то, что всегда сдерживала. Пальцы тихо, без единого лишнего звука вошли в металл, как нож в тёплый воск – он просто расплылся, будто пластилин, оставляя два ровных углубления. Провела ладонью по краю, будто счищая несуществующую металлическую стружку.

В глазах младшего инспектора на мгновение мелькнул не просто страх – прозрение. Он увидел инструмент и человека, для которого разница между плотью и сталью стёрлась навсегда. А я закинула ногу на ногу и спокойно положила руки на колени. И тут же спохватилась. «Если они сейчас начнут копать в сторону моих мехапротезов, я влипну по самые уши… Их происхождение было тайной даже для меня, но любая тайна имеет предел прочности».

Но волновалась я зря – юный Николс всё таращился на смятый угол стола, затаив дыхание, и в глазах его теперь восхищение боролось с ужасом. Он, было, открыл рот, чтобы задать следующий дурацкий вопрос, но в этот момент позади него распахнулась дверь.

На пороге стоял старший офицер. Он жестом поманил белобрысого салагу наружу, и они вышли, а через минуту возвратились уже втроём – в дверном проёме из-за плеча инспектора Николса виднелась довольная физиономия Марка. В зубах – зубочистка, в глазах – торжество.

– Прошу прощения за потраченное время, мэм, – сказал офицер. – Нашёлся ваш друг, все документы в порядке. Вы можете идти.

Отсалютовав и смущённо краснея, младший инспектор освободил дорогу, а я покинула комнату для допросов и в сопровождении Марка направилась к выходу. Не сбавляя шаг, он наклонился ко мне и вполголоса произнёс:

– Лизонька, ты бы знала, какие у них тут морепродукты! Криль в соусе! Рагу не едят – ему поют оды! Это то, ради чего стоило родиться…

Я закипала. «Значит, пока меня мариновали в комнате с плюшевым следователем, ты, скотина, предавался гастрономической лирике? Может, ещё сырные биточки заказал, а на десерт взял пирожное с карамелью? За столиком с видом на ангар. Я ведь знаю – ты такое любишь».

Оказавшись за поворотом, вне поля зрения полиции, я схватила Марка за локоть, впиваясь пальцами так, что ткань пиджака хрустнула. Притянула его так близко, что встретилась с ним нос к носу. Былой лоск с него сдуло как ветром, зубочистка выпала изо рта – но ироничные искры в его глазах никуда не делись. Они были частью его – как скелет.

– Сорок семь минут, Марк, – выдавила я леденящим голосом. – Пока ты слагал поэмы своему рагу, наша добыча уже прошла пару десятков парсеков. Возможно, ты только что сожрал самое дорогое рагу в истории – и, надеюсь, оно того стоило… Так что вот тебе ультиматум: либо ты переходишь на трёхразовое питание, либо в следующий раз тебя будут кормить через зонд – и это будет не криль. Понятно?

Он улыбнулся, ввергая меня в ступор – той самой улыбкой, с которой дарят цветы перед расстрелом. Или продают последний билет на спасательный шаттл. Затем достал из-за спины светлый, промасленный бумажный пакет. И ткнул им в меня в грудь.

– Когда ты попробуешь этого жареного палтуса, – сказал он с непоколебимой уверенностью, – ты забудешь обо всём на свете и по-настоящему меня поймёшь. Это я тебе гарантирую.

– Я и так тебя прекрасно понимаю, – тихо ответила я. – Ты просто боишься почувствовать голод.

Он замер на секунду. А затем, как ни в чём не бывало, сказал:

– Насчёт корабля… можешь расслабиться – мы его уже не найдём.

Закатив глаза, я покачала головой, вырвала из рук Марка хрустящий пакет и направилась в сторону ангара. Марк шёл рядом – с виду невозмутимо, насвистывая какой-то мотивчик, но я чувствовала в его движениях собранность хищника, который уже учуял добычу…

* * *

Оказавшись в кресле пилота, Марк щёлкнул тумблером, и кокпит ожил: вспыхнули приборы, как внутренности проснувшегося дракона. Несколькими командами он передал управление автоматике станции и запросил разрешение на вылет.

– Пока ты просиживала штаны в участке, – повернулся он ко мне, – я просочился к кофе-машине и наткнулся на пару майоров. Они что-то шептали про «реликвию» и «флот, который уже в пути»… Ты чувствуешь запах? Это уже не криль, а жжёный металл. Кому-то с этой реликвией отдавили хвост, поэтому часов через восемь сюда сгонят половину флота. А нам нужно найти игрока, который сделал первый ход – и сделать это за шесть.

– Военные? – хмыкнула я. – Те самые, что отключили электричество на целом полушарии, чтобы доказать: «мы быстрее света»?

– Это были не военные, – покачал головой Марк, – Военным нужен не рекорд, а голова того, кто угнал линкор, чтобы украсть музейную побрякушку.

– Угнать… линкор? – Я присвистнула, но в душе что-то ёкнуло от чужого, безумного размаха. – Вот это я понимаю – стиль. А у нас – вот этот вот глайдер, полпакета палтуса и старик на подхвате… Здесь главное не надорваться, соревнуясь с флотом из двухсот кораблей.

– Бегают пусть другие, – беспечно отмахнулся Марк. – А у нас есть зацепка – место приземления шаттла наших воришек. Попробуем узнать, что к чему, и поработаем в поле, пока дед пытается расшифровать траекторию гипера… Если нам, конечно, дадут разрешение на вылет. Чего они там копаются?

Он напряжённо вглядывался в приборную панель, а я уже представляла, как машину обступают доблестные полицейские с оружием наготове… Вспыхнула зелёная лампочка – нас поставили в очередь на вылет. Аэрокар подпрыгнул и воспарил над полом на высоте полуметра, а у меня вырвался вздох облегчения.

– Давай-ка, Лиз, вводи маршрут, – распорядился Марк.

Я внесла в навигатор координаты, полученные от дяди Вани. Мимо проплывала громада ангара с суетящимися погрузчиками, тут и там мелькали белые полицейские каски. Хотелось есть, и я поблагодарила Марка – конечно же, не вслух, а мысленно, – за то, что он позаботился обо мне, прихватив закуску.

Выудив из пакета кусочек, я бросила его в рот. Нежность. Изумительный, дымчато-пряный аромат. Желудок рычал, требуя продолжения, и я, словно в трансе, отломила ещё… Потом ещё… Я вдруг поняла, что в жизни ничего вкуснее не ела, и с набитым ртом буркнула:

– Что ни говори, Марк… а ты знаешь толк в еде.

Он обернулся и улыбнулся той самой, опасной улыбкой.

– Это, дорогая, не единственное, в чём я знаю толк.

Глайдер выскользнул из ангара, и тут же, без прелюдий, по стеклу ударил ливень. Через мгновение нас уже окружала плотная стена облаков, которую челнок, набирая скорость, разреза͐л, словно нож – масло…

* * *

Планер вынырнул из тучи, и исторгающий воду грозовой фронт оказался прямо над головой. Внизу расстилалась зелень – не лес, а единый, живой организм из тысячи оттенков – от ядовитой юкки до лаймового, от болотной оливы до ледяного ментола. Я прильнула лбом к холодному стеклу и наслаждалась красками. По зелёному колышущемуся морю тут и там, извиваясь змеями, ползли бурые речушки и ручейки. Это был не пейзаж – это была амнезия. Мир, который забыл, что в нём могут жить люди.

«Зелёное море… Готова поспорить, в его глубинах утонул не один скелет», – подумала я. – «И далеко не все – местные».

– Смотри, – прошептала я. – Планета будто дышит. И переваривает… всё, что в неё попадает.

Марк с чувством, громогласно продекламировал, заставив меня непроизвольно вздрогнуть:

– Я удаляюсь от морей в гостеприимные дубровы, земля мне кажется верней, и жалок мне рыбак суровый – живёт на утлом он челне, игралище слепой пучины, а я в надёжной тишине внимаю шум ручья долины…

– Марк… цитирует Пушкина? – прыснула я. – Ты что, под дверью туалета станции стихи подслушал? Может, сейчас и до Вивальди на расстроенной гитаре дойдём, минуя все стадии идиотизма?

– Это не я. – Он махнул рукой, и жест был не в сторону леса, а поверх него – будто он отдавал честь. – Это – он. Лес. Готов поспорить, ты тоже никогда не видела такой… цельности. Ни единой прогалины. Ни одной уступки. А деревья-то какие вымахали!

Даже с такой высоты зелёные исполины казались огромными. Они переплетались ветвями верхушек, будто многочисленными руками держась друг за друга, и выстилали плотный ковёр, надёжно укрывавший от посторонних бурную лесную жизнь. Тьма, в которой, неровен час, и драконы водятся. С трудом оторвав взгляд от проплывающих под нами просторов, я заметила:

– Навигатор ругается. Дороги отсутствуют, ноль поселений, торжество природы как оно есть. Идеальное место. А главное, людей нет – иначе бы уже продавали билеты на сафари плюс обед.

– Да, после трущоб, заводов и пыли родного Пироса такое буйство красок способно выжечь глаза… Знаешь, этот лес похож на стриптизёршу. Смотреть – одно удовольствие, но лучше не трогать. А то подойдёт какой-нибудь чешуйчатый вышибала, ну и дальше – по сценарию… Ах ты ж!

Словно в подтверждение, глайдер накрыло тенью величиной с ангар. Машина вильнула, бросая меня на стекло, воздух в кабине дрогнул, и я увидела это.

Сквозь обтекатель прямо мне в душу пристально глядел чёрный, обсидиановый глаз размером с ладонь. Без злобы, без голода – но с холодным любопытством существа, которое смотрит на букашку, что дерзнула забраться слишком высоко. Мощный горбатый клюв, стальное многослойное оперение – и стремительное бордовое тело на четырёх многометровых размашистых крыльях широким виражом пронеслось, словно шторм, прямо перед нами. Через секунду птица нырнула вниз и исчезла из виду, а Марк постучал по приборной панели ладонью и с едва заметной дрожью в голосе затараторил:

– Повезло, что не напала, припугнула только, а ведь могла и глайдер перевернуть – вон какая махина крылатая… Акустический отпугиватель ей, что «фу» мокрому тигру… Сейчас бы шваркнула нас вниз, а потом искали бы наши обломки по веткам…

Я всматривалась в зелёное море, над которым, едва не касаясь ветвей, от нас отдалялся величественный силуэт хищного джангалийского паяро. Птица накренилась, уходя ещё ниже, к самым деревьям, и её мудрый чёрный взгляд на миг вновь встретился с моим. Кажется, я поняла этот безмолвный урок: «Ты не хищник. Ты – гость. Не злоупотребляй гостеприимством».

А я вдруг с отвратительной, фотографической чёткостью увидела будущее – чучело этого великана в музее, пыльное, с тусклым стеклянным взглядом. И рядом – табличка: «Последний экземпляр. Добыт в таком-то году». Не «истреблён». «Добыт». Как трофей.

– Мы их тоже перебьём? – спросила я.

Вопрос мой был адресован не Марку, а вечной человеческой привычке превращать чудо в сувенир. К механизму, который я ощущала и в себе – каждый раз, сжимая кулак.

– Что? – Марк непонимающе уставился на меня.

– Мы, люди. Мы и их истребим, да? Как скатов, зубров, тигров, белых медведей… Из этих гигантов будут делать чучела, перья пускать на карнавальные костюмы, а из клювов – вытачивать какие-нибудь пресс-папье или… подставки для туалетных ёршиков.

– Тебя опять потянуло на гуманистическую философию? – отозвался Марк. – Не переживай, эта планета сумеет за себя постоять. Судя по тому, что сейчас на ней откапывают, ей уже приходилось делать это в прошлом. Кстати, пока не забыл… – Он перегнулся через сиденье назад, вытащил пару «ледянок» и протянул одну из них мне. – Вот, сразу бери её с собой. А то вдруг мне опять поесть захочется…

Встретив мой горящий взгляд, он засмеялся и замахал руками:

– Шучу-шучу, только не надо на меня так смотреть! Дырку проглядишь.

– Марк, ещё немного – и я сброшу тебя за борт…

Автопилот исправно работал, двигатели пели свою размеренную колыбельную. Я машинально вертела в руках «ледянку» – респиратор, насыщающий дыхательную смесь кислородом, из-за чего она становилась холодной как лёд – дышать такой смесью с непривычки было тяжело, но возможно.

Под глайдером проплывало живое, безразличное море джунглей, по обтекателю отбивал дробь бесконечной партии дождь, и усталость – та самая, что копится не в мышцах, а в промежутках между мыслями – накатила тяжёлой волной. Я откинула спинку сиденья, легла на бок, спиной к Марку, и стала разглядывать низкие сизые тучи и причудливые дорожки на стекле от бегущих наискось капель дождя. Мимолётные иероглифы нашего странного пути. Через некоторое время глаза закрылись сами собой…

* * *

… – Эй, соня, подъём! Приехали!

Марк трепал меня за плечо, и я открыла глаза. Как всегда, после короткого сна в неудобной позе, лицо горело, а голова – будто налита вязким, застывающим чугуном. Отлепившись от кожаного подлокотника, я привстала и поморщилась:

– Ох… Сколько мы летели?

Над обтекателем темнели сплетённые кроны деревьев, обвитых вьюнами и лианами.

– Минут сорок… Я немножко покружился над этими дикими местами, и, оказывается, мы здесь не одни, что не может не радовать. Тут рядышком просека пробита. А у нас теперь есть возможность прогуляться и подышать свежим воздухом.

Я оглядела место посадки через стеклопластик. Это была не просто поляна – это была рана. Два дерева-гиганта, вывернутые с корнями, лежали в стороне, обнажив бледные, похожие на спутанные нервы корни. Земля почернела и спеклась, как кожа после ожога. Торчащие обугленные остовы кустов напоминали скелеты тех, кто не успел сбежать. Здесь не просто садились – здесь выжигали плацдарм. А потом взлетали. Те, для кого чужой мир был лишь препятствием на пути к добыче.

Достав из-под сиденья кобуру с пистолетом, я защёлкнула её на бедре. Натянула «ледянку» вслед за Марком, подняла дверь и выпрыгнула наружу. Воздух был душным и жарким, недостаток кислорода в нём чувствовался даже кожей, и тело сразу будто потяжелело раза в полтора. Наверху, под кронами деревьев скрипели ветви, а в лесной чаще что-то клекотало, стрекотало и шипело. Тотчас вокруг меня принялся водоворотом кружить разноцветный гнус размером с монету.

Несмотря на духоту, по спине побежал холодный пот. Это был не страх перед конкретной угрозой – но страх самой планеты. Её дыхание, густое и влажное, обволакивало, как предупреждение: «Ты здесь еда». Воображение, отточенное годами в подворотнях и на тёмных орбитах, услужливо рисовало оскаленные пасти, капающие слюной и жёлтые, голодные глаза в чаще. Я резко обернулась. Ничего. Только лес.

– Марк, в какой, говоришь, стороне просека? – спросила я, отчаянно отмахиваясь от насекомых.