Глава I. «Книга судьбы»

Рок.

Фатум.

Судьба.

Три имени для одного конвоира. Какого места он заслуживает в мире – этой безостановочной цепной реакции событий, нанизанных на ось времени? В мире, который мы для удобства называем «реальностью». От вращения электрона в атоме сквозь законы физики до гравитационного балета галактик, и дальше, в туманности явлений, перед которыми меркнут и наука, и сон. Всё, чего мы не понимаем, мы называем тайной или чудом, потому что признаться в собственном невежестве – это слишком. Проще обожествить пустоту и поклоняться ей.

Но если время – это тюремщик, ведущий нас по коридору причин и следствий к единственной, известной лишь ему двери, то в будущем его ещё нет. Оно пока не пришло туда, оставляя любой энергии пространство для выбора, будь то направление, точка приложения усилий или шаг вперёд.

Человек измерил всё вокруг выданным ему инструментом познания, и он придумал себе числа. Посчитал реальность – начал диктовать ей свои условия, бросать вызов стихиям, болезням, расстояниям и даже самой смерти.

Он решил, что имеет право не только играть по правилам, но и менять их, и это было его первой попыткой догнать судьбу и заглянуть ей в карты.

Но что такое судьба? Череда случайностей или выверенный до мелочей план неизвестного архитектора? Просто взаимодействие атомов или просчитанный до нанометра проект? Есть ли у неё цель, или она – просто статистический шум вечности? И можно ли разгадать её главную загадку – завтра? Но, что главное – можно ли, вооружившись всего-то мозгом, не просто понять её, а сесть за стол переговоров?..

Всех изобретённых чисел мира не хватит, чтобы посчитать, сколько раз человек подступался к шифру этой загадки или старался её избежать. Иной раз говорят, что от судьбы не уйдёшь. Говорят, что эта, единственная партия проиграна ещё до того, как сдали карты.

Но что, если догнать судьбу, перевернуть стол и потребовать пересдачи?

* * *

… Основательно побитый временем двухместный аэрокар плавно спускался сквозь стратосферу Джангалы на автопилоте. Где-то наверху, на стационарной орбите висел наш транспортный челнок, а внизу разрастался и густо клубился сероватым вспененным молоком грозовой фронт. Вокруг, насколько хватало глаз, мерцал ярко-голубой кокон разреженных верхних слоёв атмосферы, погружая небо над нами в ультрамарин…

Я нанесла на мизинец бирюзовый электролитический лак и удовлетворённо полюбовалась результатом. Мехапротез руки, сверкающий титаном, заиграл новыми красками, тонкий слой бирюзы на механических пальцах сиял под лучами солнца, и я протянула ладонь, ловя отражение той, кем стала. Той, кто может разбить череп или нежно поправить цветок в вазе, даже не переключая режимов. Оружие с маникюром. Сапёр, который сам и есть бомба.

– Как тебе? Цвет огонь, правда? – обратилась я к Марку, который развалился на месте пилота, будто весь мир принадлежал только ему. – Прямо как циконийский супер-океан.

– Тебе нездоровится? – спросил тот, задрав бровь, и покосился на меня. – Я начинаю беспокоиться. Сегодня у тебя спонтанный маникюр, завтра – туфли на шпильке, а послезавтра ты вставишь себе полимерную грудь и уйдёшь в закат с каким-нибудь киберпринцем. Я знал, что пребывание в обществе денежных мешков тебя испортит, но чтобы настолько…

– Вы всё равно не оставите в покое, – фыркнула я. – Так пусть хоть ногти будут красивыми… Знал бы ты, как мне надоело таскать на себе это бренное тело… Я столько времени трачу на всякую ерунду – пища, сон, туалет… Постоянная разбитость по утрам, да ещё этот дурацкий нейр опять глючит…

– Ты только третий десяток разменяла, а уже брюзжишь, как старая бабка, – усмехнулся Марк. – Даже наш дед в свои полторы сотни лет чувствует себя бодряком. Ну, или по крайней мере, хорошо притворяется.

– Когда твой мозг заспиртуют в кастрюле с нейроприводами, я обязательно пройдусь по нему наждачкой, – парировала я. – Посмотрим, как ты себя почувствуешь.

– Твоя разбитость от того, что сидишь допоздна, – наставительно заметил Марк. – Если ты будешь любить своё тело, как Ваня – свою консервную банку, ты забудешь о том, что такое недосып…

Снова в затылке нестерпимо шипел нейронный интерфейс, будто старая радиола в тщетных попытках поймать сигнал из другого мира. Небольшая мембрана суперкомпьютера, скрытая под синтетической кожей с её «протоколом синаптической интеграции», который взаимодействует с телом на нервном уровне… Интернет тела, блин… Эти глюки я помнила ещё с тех времён, когда Такасима сбросил прошивку на заводскую, затерев рекламные импринтинги. Ну а теперь фонит чуть ли не через день…

Если встречу того, кто придумал транслировать рекламу в сны – обязательно отвинчу ему башку…

– Вспоминая твою косматую заспанную физиономию по утрам, – глядя на линию горизонта, продолжал Марк, – я прекрасно понимаю твоё желание переселиться в механическое шасси. Но, Лиз, законы Конфедерации не спрашивают, чего ты хочешь. Пятьдесят процентов аугментаций тела – это бетонная стена.

– Тоже мне, решил меня стеной напугать, – фыркнула я. – Я за стенами треть жизни провела.

– Перелезешь через неё, и упадёшь прямо в «банку», – не отступал он. – А там – уже четыре стены, кислород по расписанию и ревизоры в халатах, которые вынут из тебя импланты, как семечки из подсолнуха. А затем выставят счёт «за утилизацию механического мусора».

– Да плевать я хотела и на «банки», и на ревизоров, – буркнула я. – Я уже, наверное, полжизни балансирую на этой стене, как кошка на заборе. Сканеры и копы смотрят на меня как на гранату без чеки – знают, что вот-вот рванёт, но не знают, когда. Пусть смотрят и считают, сколько там того мяса осталось.

Впрочем, после последнего сома-сканирования я решила свести к минимуму выходы из корабля. Только по делу. Только на очередное дело…

– Мясо, между прочим, тебя кормит, поит и иногда даже спасает. – Марк повернулся, и в отражении его «хамелеонов» вспыхнул бирюзовый блеск моего маникюра. – Но да, с тобой никогда не соскучишься. Горькая ты пилюля…

Тем временем до точки прибытия оставались считанные километры. Я мысленно собирала воедино разрозненные кусочки информации о планете, над которой оказалась впервые в жизни.

– Ладно, давай к делу. Что там внизу-то? – спросила я Марка, переводя тему. – Про местные дикие нравы не врут? Общины с шерифами, частные охранные конторы, вооружённые грузовые караваны – прямо Дикий Запад какой-то…

– Любой фронтир выглядит именно так. Закон здесь подкрепляется не трёхтомным сводом правил, а увесистым стволом, – наставительно подняв вверх палец, сообщил Марк. – Там, внизу даже случаются стрелковые дуэли.

– Что, прямо так и гремят шпорами по главной улице в чапсах и шляпах и разряжают друг в друга Кольты? – Я живо представила себе пустынную улочку промеж деревянных домов, чёрный зёв салуна, едва покачивающий дверьми, и перекати-поле, степенно проплывающее между стрелка͐ми. – В поединке есть только одна задача – не дать противнику выстрелить в ответ. Никто в здравом уме не станет ждать, пока в тебя разрядят обойму, и предпочтёт лупить из окошка.

– Поэтому лично я в дуэли играться не намерен, – кивнул Марк. – В нашей паре моя задача думать, а твоя – стрелять из окошка.

Ещё раз придирчиво оглядев бирюзовые отсветы на механических пальцах, я сообщила:

– Значит, правило одно. Пальцы на спуске, глаза в оба. Я не собираюсь тут ставить рекорд по долгожительству. Зайдём, заберём побрякушку – и дёру. Поделим куш – и я выхожу. Выкуплю себе аэростат где-нибудь над Венерой, выкину нейрофон в туманность и буду любоваться золотыми облаками, пока кости не разложатся. А вы со стариком – катитесь колбаской, и можете оставить себе мой оружейный шкаф со всем содержимым. Только не открывайте без перчаток. Некоторые игрушки кусаются.

Вылив на Марка накопившуюся желчь, я уставилась вперёд, за обтекатель, где над облачным покрывалом наконец показался далёкий диск диспетчерского узла. Марк поднял бровь, поглядел на меня поверх солнцезащитных «хамелеонов», но промолчал. Он знал – когда я начинала говорить так – спорить бесполезно. Словно пытаться остановить ураган, размахивая флажком. И он также знал, что стоит ему применить немного своего обаяния – я растаю, словно лёд на солнцепёке…

Уже в который раз по ногам побежал зябкий холодок – из-под сиденья снова задувало.

– Опять откуда-то снизу сифонит. – Я наклонилась и принялась внимательно разглядывать тёмный пол под ногами. – Чувствуешь? Машина разваливается буквально на ходу.

– Чувствую только твою паранойю, – устало ответил Марк. – «Шинзенги» цела, исправна и полностью герметична. Дед её две недели назад перебирал и проверял с компрессором.

– Да нет же, поддувает. Откуда-то из-под сиденья, вот же, где-то здесь.

Я шарила рукой понизу, пытаясь уловить, откуда в салон затягивает холодок. Ощущения были притуплёнными и слабыми – мехапротез не мог передать все тактильные оттенки и нюансы, доступные настоящей, живой коже.

– Хорошо, как вернёмся, я попрошу старика ещё раз всё проверить, – проговорил Марк тоном усталого родителя, пообещавшего капризному ребёнку купить игрушку – лишь бы только тот успокоился…

После долгого спуска мы приближались к месту назначения. Вдали, пронзая кучевые облака, вырастал высокий шпиль Музея – уродливый и величественный, как ржавый нож, воткнутый в кремовый торт. На верхушке его мерцали россыпи разноцветных сигнальных огней, топорщились в разные стороны навигационные антенны причудливых форм, а чуть пониже, поверх округлой макушки станции, торчащей над самой каймой серой грозовой громады, медленно вращался плоский «блин» пункта управления воздушным движением. Вокруг шпиля сновали точечки челноков и глайдеров, издалека похожие на плодовых мушек, суетящихся вокруг спелого фрукта.

Из динамиков салона грянул голос диспетчера:

– Гражданский «Шинзенги Моторс», номер четыреста, частота семь-семь-сто один, вы входите в воздушное пространство Музейного комплекса. Согласно правилам безопасности, вы должны подтвердить передачу управления для автоматической швартовки.

– Передачу подтверждаю, забирайте, – лениво отозвался Марк и нажал несколько кнопок на приборной панели.

– Швартовочный док номер сорок два, – удовлетворённо сообщил голос. – Приготовьтесь к проверке. Мягкой посадки…

– Что ещё за проверка? – напряглась я.

– Наркотики, взрывчатка… Ничего особенного. – Марк легкомысленно махнул рукой. – Здешние воротилы не особо разоряются на автоматику. В основном закупают простейшие системы, да и те – пользованные, с Земли. Так что это будет лёгкой прогулкой…

Навигатор просчитывал маршрут, принимая команды от автоматики Музея, и наш планер мягко нырнул в облака, следуя вдоль рассчитанной компьютером глиссады. Когда машина шла на автопилоте, мне всегда становилось не по себе – ведь мы отдавали свои жизни на откуп механизмам. А если что-то пойдёт не так, и нам наперерез выскочит другой челнок, или чего хуже – тяжёлый грузовой корабль? В плотном облачном слое не то, что среагировать не успеешь – даже ахнуть. А ведь сейчас мы спускались прямиком на досмотр. «Лёгкая прогулка», сказал Марк… Именно в такие моменты начинались совсем не лёгкие проблемы.

* * *

Планете дали имя «Джангала», «джунгли» на древнем санскрите, что в переводе означало «невозделанные земли». И имя, данное в надежде, стало пророчеством. Этот изумрудный ад давно манил человечество, задыхавшееся на Земле, но путь сюда оказался долог. Джангала, затерянная на краю Сектора, стала его шестой, младшей, дикарской дочерью, которую колонизировали в спешке, предпочитая более сговорчивые миры.

Колонизация едва ползла. Планета душила пришельцев: её атмосфера была сладковатым ядом, а респиратор выдавал каждый вдох как одолжение. Миллионы гектаров кишащих живностью непролазных болот под беспощадными ливнями стали вызовом человеческому высокомерию, а вот пионерам этого мира пришлось по-настоящему горько.

Джунгли за считанные дни пожирали поляны, выжженные под робкие, словно первые весенние проталины, поселения. Жилые модули тонули в трясине или опутывались лианами, как добыча. Воздух гудел от туч насекомых, чьи тошнотворные миазмы и переносимый бактериальный арсенал делали каждый неосторожный глоток пищи лотереей с выигрышем в виде мучительного забега к ближайшему ватерклозету.

Но именно эта смертоносная красота стала магнитом для учёных. Биологи и ботаники стекались сюда, словно алхимики, нашедшие рецепт золота. Энтомологи охотились за хитиновыми сокровищами, орнитологи – за птицами, чьи переливающиеся всеми цветами перья были воплощённым безумием природы. Генетики же в стерильных лабораториях вскрывали тайны доисторических тварей с их алмазной бронёй иммунитета.

Следом за наукой пришли и дельцы, почуявшие золотую жилу, и превратили ад в товар. Джангала постепенно превращалась в гигантский парк развлечений для скучающих миллиардеров.

Продавалось всё. Впечатления, острые ощущения и даже сам воздух, разлитый по баллонам с брендовой символикой. Заплати – и тебе устроят адреналиновое сафари по джунглям в поисках зубастого рипера-невидимки или охоту за бабочками, чья цена измерялась целыми состояниями. Жаждущие новых забав богачи привезли с собой звонкие деньги и ненасытный спрос на недостающие удобства.

И тогда родилось решение. Корпорация «Вэйтлесс Дайнамикс» быстро сориентировалась в ситуации, набрала подрядчиков, и авиастроители развернули кипучую деятельность по сооружению парящих платформ. Бесконечным серебряным ручьём с Земли через Врата пошли караваны транспортников, под завязку гружёных астат-водородными двигателями большой тяги, топливом и гигантскими газовыми аэростатами, и вскоре в средних слоях атмосферы повисла целая дюжина исполинских летающих городов.

Здесь, наверху, было прохладно, но по-земному комфортно. Не было ни удушающей концентрации углекислоты, ни надоедливого гнуса, да и проливных дождей можно было избежать, подняв платформу чуть выше сплошного одеяла хмари.

Предложение рождало спрос, и вскоре орбитальные платформы стали пользоваться бешеным, как лихорадка, ажиотажем – они обрастали, как коралловый риф, модульным жильём, магазинчиками и мелкими производствами, а снизу их подпирала всё более мощная подушка из аэростатов…

И сейчас мы приближались к самой массивной платформе – суетливому полуторакилометровому муравейнику, который был витриной планеты и её пульсирующим сердцем. Здесь продавали всё – безделушки с местной символикой, одежду из дыхательных мембран, сдавали сияющие хромом гостиничные номера для избалованных туристов, а в ресторанах подавали инопланетные деликатесы, завезённые со всех уголков Сектора. Это место было дальнемагистральным хабом, через который проходили все жизненные соки маршрутов, идущих на Джангалу, с неё и через неё.

Цены за аренду площадей были запредельными, грабительскими – позволить себе поселиться здесь или открыть бизнес могли только толстосумы из влиятельных корпораций. Остальным же, кому не повезло оторваться от тины и воспарить в облака, приходилось сражаться в зелёном аду внизу, где Джангала по-прежнему правила бал.

* * *

Тем временем наш планер, словно крот, прогрызал туннель в мокрой туче и теперь медленно дрейфовал к огромному швартовочному шлюзу. Титановый бок Музея, плавно закругляясь, скрывался где-то в стороне, а слева и справа от нас сквозь ливень проступали ряды очерченных яркими сигнальными огнями проёмов.

Кипело броуновское движение – внутрь станции всасывало глайдеры и небольшие грузовички, словно кит заглатывал планктон; наружу выплёвывало челноки и коробки грузовых дронов – юркие, мокрые, тут же исчезающие в молочной мгле.

Автоматика взяла нас за шкирку и поставила в очередь к одному из шлюзов. Из тучи над нами, словно из ведра, извергался проливной дождь. Струи воды стекали по стёклам, и яркое голубое небо, из которого мы несколько минут назад рухнули сюда, теперь казалось выдумкой. Затылок пульсировал в такт дождю – как медный барабан, настроенный на боль. Из шлюза в стороне медленно и неуклюже выбирался толстяк в сине-белой рубахе – десяток двигателей держали его в воздухе, как десяток крепких друзей-подпорок. Борт медленно проплыл мимо, и я прочитала большие белые буквы: «Почта России».