3

Из нового, такого же ущербного, как и предыдущий, сна Игги вытащило новое объявление водителя – они подъезжали к границе. «Оставайтесь на своих местах, я схожу узнаю, какой будет порядок прохождения таможенного контроля», – в этот раз водитель не кашлял, и его перевозной улей не загудел на полных мощностях, разве что коллективно зазевал, недовольно заворчал. Игги проверил паспорт во внутреннем кармане рюкзака, он там по-прежнему был, в шершавой обложке с непонятной надписью. Обложкой Игги обзавелся примерно в тот момент, когда нашел работу и вместе с ней обрел волшебное право обмена мятой, засаленной бумажки о гуманитарном пребывании на нормальную рабочую визу. Он быстро обнаружил, что во всевозможных очередях ощущает себя неловко со своим родным «голым» паспортом. На нем лежала печать катастрофы, и он то и дело сталкивался с сочувствием и едва заметной, хорошо скрываемой брезгливостью. Такая бывает, когда встречаешь тяжко больного человека на улице или – что еще хуже – в автобусе. Старательно объясняешь себе, что болезнь незаразна, что опасаться нечего, но продолжаешь опасаться.

Две следующие ночи Игги провел в горячих беседах с воображаемым Маяковским. Тот пафосно доставал и доставал из широких штанин, Игги ловко апеллировал к тому, что страны, паспорт которой Владимир Владимирович увековечил в своем вызывающе заискивающем тексте, уже нет ни на одной политической карте. А потом Маяковский устал от пустых разговоров, чертыхнулся, со всей дури вмазал кулаком по стене и уж совсем неожиданно снова застрелился. Это был самый конец марта, Игги задыхался в душной комнатенке центра временного пребывания беженцев, а потому проснулся мокрый, горячечный и испуганный. Потерять расположение одного из самых уважаемых поэтов Игги не был готов, стать причиной его второго по счету самоубийства – не был готов дважды. Следующие два дня он болел, благо дни эти пришлись на выходные, температурил, бредил, призывал сумасбродного поэта к ответу, к объяснениям, к раскаянию и – наконец – к барьеру. Тот не отвечал. А потом Игги одномоментно выздоровел и прервал с Маяковским всякий контакт. На следующий день он зашел в третьесортный ларек второсортных сувениров и купил сомнительную клеенчатую обложку с дурно пропечатанным на ней оленем. Олень изрекал какую-то длинную неловкую фразу на том самом буржуйском, в котором черт ногу сломит. Игги, недолго думая, перевел ее так: «К одним паспортам – улыбка у рта. К другим – отношение плевое». И окончательно себя простил.

«Уважаемые пассажиры, никаких вещей с собой не берем, берем только документы и проходим на паспортный контроль. После проверки в автобус не садитесь, ждите моего разрешения. Автобус должны досмотреть собачки». Игги недовольно хмыкнул. Он понимал, что водители автобуса не шибко интересуются тонкостями родного языка, но как эти деловитые, сконцентрированные, все из себя «при исполнении» овчарки превратились в «собачек» – ума приложить не мог. В бежево-белом, хорошо освещенном помещении было так же правильно и спокойно, как в любом буржуйском учреждении. Люди метались между очередей, беспокойные атомы, Игги не торопился. Он вспомнил, что так и не выбросил зажигалку, и решил сделать это сразу после контроля – еще разок, всего один, покурить и выбросить. Можно было бы угостить полувоплотившуюся богиню Мги, если та продолжила свое путешествие с ними. Игги начал искать ее среди суетящихся соотечественников, предвкушавших скорую встречу с родной землей, и очень скоро нашел. Свет не шел ей и шел одновременно – таинственность разрушилась, распалась на зеркальные фрагменты, осталась там, в темноте и влажности ночи. Ее стало труднее досочинять, допредставлять, зато куда легче – разглядывать. И он разглядывал – черную легкую куртку, пепельно-русые волосы, узкие, совсем девичьи плечи – всё, что можно было разглядеть со спины. Ничего выдающегося, никаких потусторонних черт или повадок. Они стояли в параллельных очередях, почти на одной линии, но она неизменно чуть впереди, и Игги хотелось нагнать ее, поравняться, заглянуть в совсем теперь не таинственное, наверное, лицо. Убедиться, наконец, что он себе напридумывал про нее, что она обычная, самая обыкновенная, но его очередь не двигалась, а ее – вполне. Не до конца осознанно Игги поймал себя на сожалении об упущенном куске красоты там, на парковке, о моменте, в котором всё было наполнено тревожным обещанием, беспокойным предвкушением. О том, что он не насладился до конца, не выпил до дна. «Ибо в темноте – там длится то, что сорвалось при свете», – Игги помотал головой. После разрыва с Маяковским ему не особо-то хотелось вступать в близкие отношения с каким-либо еще взбалмошным поэтом, а уж тем более с Ним.

– Ваш паспорт.

Игги не заметил, как подошел его черед. Он растерянно огляделся – богиня Мги стояла в соседнем окошке, в профиль ее лицо снова показалось ему мистическим, тонким. Он редко скатывался до повторов одного и того же эпитета в такой короткий промежуток времени, эпитеты он тренировал на всех и всём, что подворачивалось. Но «тонкий» было единственным словом, что снова и снова всплывало в его голове. Игги посмотрел на офицера пристально, долго, так, словно тот уже сличал его заспанное лицо с фотографией, и поздоровался на их, на буржуйском.

– Дайте ваш паспорт, пожалуйста, – офицер перешел на русский, у него был ярко выраженный акцент, как из какого-то комедийного фильма, и простое дружелюбное лицо. Такое же простое, каким здесь было всё.

Игги полез за паспортом.

– Обложку снять надо. – Чертов олень с обложки подмигнул ему и пропел: «К одним паспортам – улыбка у рта».

К другим – Игги и сам знал, какое к другим отношение. Настало время застывать и смотреть на офицера лицом, максимально похожим на прыщавое подростковое фото. Игги застыл.

– Надолго едете?

– На пять дней всего, родителей повидать, соскучились. – Игги вдруг стало неловко за все эти неуместные оправдания. Он ехал домой, к себе домой. И никому не должен был объяснять, зачем он едет.

Офицер вглядывался в монитор, тот отражался в его светлых, морошково-желтых глазах. Игги всматривался в глаза, надеясь разгадать, какие именно сведения о его непримечательной жизни высветились там.

– Вы сознаете, что на той территории не можете рассчитывать на помощь нашего посольства?

Это был странный вопрос. На «той территории» Игги меньше всего собирался рассчитывать на помощь какого-то посольства. Там для помощи у него была мама, Дядьвася, Светка, Вадик, Тоха и еще целая толпа приятелей, знакомых и знакомых знакомых.

– Да, конечно.

– Вы осведомлены о риске, который может возникнуть? И о персональной ответственности за любые последствия ваших действий?

Игги почувствовал легкий привкус тревоги под языком, забытый уже металлический привкус.

– Да… – он не был до конца уверен в ответе. – Я всё осознаю.

– Тогда хорошего путешествия. – Офицер проштамповал паспорт и отдал его.

По стерильному коридору, похожему на предбанник операционной, Игги вышел на улицу, там собирались те, кто уже взял на себя ответственность за последствия и расписался в полной осведомленности. О какой осведомленности могла идти речь? Телевизор в клиентской комнате автосервиса, в котором трудился теперь Игги, живописал конец света в действии, персональный, узко территориальный апокалипсис. «Узко национальный», – поправил себя Игги. По мнению новостных служб Буржундии, его страна находилась на грани вымирания – поля выгорели, леса выгорели, инфраструктура рухнула, экономика рухнула за ней. Каждый день они долго и встревоженно рассказывали о новых злоключениях несчастных соседей. «В Вилларибо всё идет по плану, а в Виллабаджо всё идет ко дну», – подумал Игги. Так-то оно так, только не совсем. Если верить маме, с которой он приучил себя созваниваться по средам и субботам, без единого пропуска, без каких-либо отклонений от плана, – пожары давно погасли, брандкоманды распустили, а от тревожной осени и панической зимы остались только кое-где дежурящие дружинники, да не до конца отреставрированные дома. Игги верил маме. В конце концов, ее заинтересованность в подтасовке фактов была куда менее очевидна.

– Покурим? – Она снова застала его врасплох, появившись откуда-то из-за спины. Точнее, ее тело появилось откуда-то оттуда, снова из воздуха, а голос зазвучал прямиком внутри его головы, в уставших за дорогу височных долях. Богиня Мги протянула Игги сигарету.

– Я думал, у тебя нет, – Игги произнес это и ошалел. От того, как необычайно легко соскочил на «ты», от обиды и подозрительности, которыми несло от его слов, как несет обычно от укромных мест за гаражами.

– А у меня и нет, – она улыбнулась, и он понял, что впервые смотрит ей в глаза.

Игги абсолютно не был осведомлен о риске, который поджидал его дома, а вот об опасности описания женских глаз догадывался. На каждом шагу, за каждым поворотом на этой скользкой дорожке его подстерегали штампы и пошлости, обыденности и вычурности. Это были по-настоящему хищные, лисьи глаза с болотной зеленцой, с нечеловечьей ясностью и четкостью осознания собственного превосходства. Игги сдался и взял сигарету.

– Угостили. – Она ослабила давление.

Он это почувствовал.

– Сразу двумя? – Если бы тут была Светка, она сказала бы ему свое поучительное «не нуди», но Светки тут не было и быть не могло.

– Только одной. – И она снова посмотрела ему в глаза, затянуто, выжидающе, дольше, чем того требовал момент.

– А ты курить не будешь?

– Буду, – она улыбнулась снова, но теперь только одним, правым уголком губ, от этого улыбка показалась ему насмешкой. – Теперь же ты снова меня угостишь?

Игги потерялся. У него бывали такие состояния и раньше – буквально на секунду он выпадал из реальности, а когда возвращался, не мог однозначно определить, где находится и что там делает. Тоже секунду-другую, не дольше. Он протянул ей сигарету, которой она только что его угостила, и полез в рюкзак за пачкой. В рюкзаке он потерялся снова, но уже локально, среди вещей, блокнотов и припасенных энергетических батончиков. Сигареты всё не находились.

– Может, в кармане? – Она продолжала на него смотреть, уже без улыбки, но и без насмешки, по-доброму.

Игги послушно похлопал себя по карманам: сначала олимпийка, в ней ничего не было, затем джинсы. В одном из карманов и правда нашлась потерянная пачка. Игги этому удивился, но не остро, скорее с усилием, через призму покоя, который вдруг растекся по нему, как топленое масло по сковороде, – он никогда не хранил сигареты в карманах штанов. Во-первых, там они всегда мялись, а во-вторых, мелкая табачная труха неизменно просыпалась и въедалась в ткань.

Эта ночь не пришла ни к каким внятным договоренностям со временем, поэтому преспокойно длилась уже вечность и не собиралась кончаться. Они затянулись почти одновременно, он с небольшой задержкой, зажигалка у них по-прежнему была только одна. Ну хоть зажигалкой ее не успели угостить. Оба удовлетворенно выдохнули, и темнота растворила их дым, забрала себе. Игги поймал себя на мысли, что им стало хорошо одновременно, может, ей на долю секунды раньше, но оно ведь так и должно… он бы, пожалуй, поблуждал по этой не самой пристойной метафоре подольше, но вовремя поймал себя за хвост.

– А ты уже ездила этим путем?

– Сотню раз.

– Правда?

– Ну, может, полсотни.

Игги хотел спросить, когда же она уехала, что успела столько раз туда-сюда, но побоялся, еще он хотел вернуться к той своей нелепой фразе про отца, но тоже никак не находил, с каких слов зайти, поэтому молчал. Они курили вместе, как давнишние знакомые, ни неловкости, ни узнавания, ни любопытства. Просто покой и легкость. Она не требовала от него заполнения пауз. И не заполняла их сама. В этом было больше нового, чем во всем новом за последнее время. В этом было хорошо.

Игги зачем-то вспомнил про Светку снова, это был тайный механизм, скрытый паттерн, который срабатывал всякий раз, когда они пересекались. «Совесть, – подумал Игги. – Никакой это не паттерн, просто совесть». За эти полгода он успел забыть Светку. Не ее даже – нет, он не забыл ни их общих шуток, ни ее повадок, ни своего ощущения рядом с ней. Куда хуже. Хотя куда там хуже? Он напрочь забыл, что ему в ней нравилось, время растащило их по разные стороны воображаемой границы, и власть этой выдуманной границы была куда выше власти всех действительных расстояний и невозможностей между ними. Он звонил ей по-прежнему каждый вечер, из чувства долга больше, чем из желания. Тут всё зависело от его воли, и воля неплохо справлялась. На что он в самом деле не мог повлиять, так это на содержание их разговоров. Вначале всё крутилось вокруг того, что он устроится и Светка приедет, может, для этого надо будет расписаться, но они распишутся, конечно, всё крутилось вокруг воображаемых планов, невероятных затей и таких же полуреальных их воплощений. Светка поддакивала и соглашалась, подтрунивала, но мечтала вместе с ним, и это их сближало. Но потом что-то незаметное переменилось в ней, думаю, Игги спохватился не сразу. Просто она стала чуть тише смеяться его шуткам, чуть меньше воображать. Бывало, первые несколько фраз ее голос звучал строго, отрешенно, словно она его не сразу узнавала, а потом вдруг узнавала и начинала смеяться и подкалывать, придуриваться и шутить, как раньше, как ни в чем не бывало. Но однажды на его очередной рассказ о местной действительности, приправленный заготовленными еще с утра остротами, Светка ответила резким вопросом, прозвучавшим так неожиданно, что Игги, будь он героем какого-то бульварного романа, выронил бы телефон из рук. «Ты что, предатель?» «Что?» – переспросил Игги. Светка повторила, слово в слово. С той же интонацией. Он не хотел ссориться, у него не было сил на эмоциональные аттракционы. Он ответил: «Думай как считаешь нужным». Она положила трубку. На следующий вечер он позвонил ей, и они поговорили так, словно бы этого разговора не было. Но он был, и Игги его запомнил, Светка наверняка тоже.

– Еще по одной?

Игги не заметил, как докурил, как она докурила. Он слишком глубоко провалился в воспоминания, а зря – здесь было в разы уютнее, чем там.

– Конечно, – он протянул ей сигарету. – Расскажи, что будет дальше, ты же бывалая.

– Думаю, границы закроют. Всё к этому идет.

Игги посмотрел на нее, потом под ноги и снова на нее.

– В смысле?

– Ты же спросил, что будет дальше. Я думаю, что-то такое будет.

– Не, – он замотал головой. – Сегодня что дальше будет? На границе.

– А-а-а, – она засмеялась. – Думала, ты нуждаешься в аналитике в моем лице, а ты, значит, нуждаешься всего-навсего в информаторе?

Он смутился.

– Не, ну вообще и в том, и в том.

– Да ладно, не оправдывайся. – Она была своей ему, он уже это знал, но пока успешно отмахивался от нового знания. – Хорошо, что вообще нуждаешься. Сейчас всех проверят, и поедем. Метров через пятьсот первый пост наших – просто пройдутся по автобусу, пофоткают, посчитают людей, документы посмотрят. Потом еще один – тоже пройдутся по автобусу, зачем – не знаю. Может, снова посчитают. Потом уже приедем на сам пункт, там досмотр, беседа, паспортный контроль. Автобус на рентген свозят, потом на обработку, кого-то отбракуют, кого-то арестуют. Ну и тронемся.

– Умом? – Он понял, что плоско пошутил, но было поздно. – И сообразительностью?

Тупая шутка. В тот самый момент, когда надо было продемонстрировать интеллект и чувство юмора, он продемонстрировал схематичный дебилизм. Добавление лучше не сделало. И раз уж терять было нечего, Игги решился и пошел ва-банк.

– И про твоего папу… мне очень жаль.

– Да забей. – Ее лицо одномоментно превратилось из знакомого в совершенно чужое. – Мне вообще не жаль. Он был мудаком.

– Ну всё равно…

– Нет, дружок. Это играет.

В «дружке» плескалось презрение такой концентрации, что можно было опустить туда руку и достать обратно обглоданные кости. Игги почувствовал холод под олимпийкой, на спине, под лопатками.

– Прости за «дружка». Один-один. Ничья, в смысле. Тебя как зовут, кстати?

– Игги.

– А по-нашему?

– Игнат.

– Яна. По-нашему тоже Яна.

Он снова влип в ее улыбку, хитрую, властную, в чем-то пугающую.

– В честь бога всех дверей и выходов?

– Нет. В честь двойственности и лицемерия. – И они засмеялись.

Игги подумал, что впервые смеется за все эти чертовы нудные однотонные дни не в трубку телефона, а с живым, теплым, настоящим человеком.

– Ты давно уехал?

– Да как и все. В начале января.

– Плохо, – она посмотрела на него, сощурившись. – Тебя, значит, позовут на беседу.

– Думаешь?

– Знаю. Таких, как ты, всегда зовут. Вы же подозрительные.

– Думаешь, я подозрительный?

– Да вот начинает так казаться. Ты надолго туда?

– На пять дней.

– Ха, я тоже. Значит, назад вместе поедем. У тебя вечерний автобус?

– Ага, в девять.

– Супер, и у меня. – Ей надоело стоять, и теперь она сидела на бордюре, обхватив ноги. Игги стоял перед ней, как школьник перед учителем, и переминался с ноги на ногу. – Слушай, Игги, ты там не говори, что уезжать собираешься. Скажи, что одумался, раскаялся, решил искупить свою вину. Ну в этом духе. Скажи, что запишешься в команды по приезде, ну вот эту всю пургу.

Игги вспомнил, что мама вскользь упоминала провокаторов, специально обученных людей, которые легко втираются в доверие, выспрашивают всё, вычисляют твою позицию, а потом стучат в чрезвычайный комитет. Чистят потихоньку ряды несогласных. Не может быть. Только не сейчас, только не с ним. Он начал перебирать их разговор, свои слова, ее вопросы, но ничего подозрительного во всем этом не было. Там не было вообще ничего – только его ощущения, проблески теплой земли среди талого снега. Просто немного человеческого тепла.

– Команды же распустили? – Это была робкая надежда на то, что он знает что-то, чего не знает она.

– Кто тебе сказал?

– Домашние. – Он не хотел произносить слово «мама». На всякий случай, если вдруг она захочет потом что-то кому-то рассказать.

– Забудь обо всем, что тебе говорят. Этого больше не существует. Слово мертво. Попробуй верить только тому, что видишь. Там всё изменилось с тех пор, как ты уехал, теперь это мир, живущий по правилам, очень далеким от здравого смысла.

Их осветили фары – проверенный собачками, подкатил автобус. Игги протянул ей руку и помог встать. Помог условно, скорее попытался помочь – она вскочила настолько легко, словно была бабочкой, потревоженной светом.

– Зажигалка!

– Что?

– Выброси зажигалку.

Игги посмотрел на схематично отрисованного дракона, пускающего знатную порцию огня на зажигалке. Странно, когда самый обыденный предмет становится вдруг чем-то нежелательным. Он не стал ее выбрасывать, осторожно положил у урны, будто бы она может еще кому-то сослужить службу. Будто бы она умоляла: «Не губи, Игнатушка». Как в какой-нибудь народной сказке. И он не погубил. Вокруг металлической блестящей урны валялось много таких же, отслуживших раньше положенного, оставленных зажигалок. «В этом мире умерли спички», – подумал Игги. Спички, а не слова.

Они вместе пошли к автобусу. Его фары беспомощно тыкались в исполинский, до треска натянутый над шлагбаумом баннер, призывающий уезжающих одуматься до перехода роковой черты: «Уехать может оказаться намного легче, чем вернуться». Игги поморщился.

– Мы приедем затемно, если повезет. И ты сам всё увидишь.

– А затемно как-то виднее?

Пассажиры торопились скорее вернуться в тепло, и толпа разделила их. Яна уже поднялась на первую ступеньку автобуса, люди медленно струились внутрь, запотевшие окна то там, то здесь протирали любопытные ладошки. Она обернулась, снова оглядела его своим сосредоточенным хищным взглядом и сказала:

– Ибо в темноте – там длится то, что сорвалось при свете.