Хододный аукцион

Ночь прошла в тревожной, рваной дреме, похожей на попытку собрать разбитое зеркало. Сны были колкими осколками: темный бархат, запах ржавчины, беззвучно смеющиеся лица на старой фотографии, холодный блеск серебряного ключа, который в ее ладони вдруг превращался в змею. Екатерина проснулась задолго до рассвета, с тяжелой головой и гулким чувством неотвратимости, поселившимся где-то под ребрами. Тиканье часов в гостиной казалось отсчетом времени, которого у нее оставалось все меньше. Она встала, накинула халат и босиком прошла в свой кабинет. В предрассветном сумраке, просачивающемся сквозь щели в шторах, палисандровая шкатулка на столе выглядела черным, плотным сгустком тьмы. Она не прикоснулась к ней. Казалось, от нее исходил едва ощутимый холод, холод запертой внутри трагедии и пролитой крови.

Новости об убийстве Сергея Орлова теперь звучали в ее голове не просто фоном, а набатом. Это не было совпадением. Интуиция, отточенная годами работы с вещами, которые умели молчать о своих тайнах, кричала об этом. Орлов – крупнейший специалист по Фаберже. Шкатулка, хранящая ключ с вензелем императрицы, последней и самой преданной клиентки великого ювелира. Связь была очевидной, но доказать ее было невозможно. Она была призрачной, сотканной из догадок и предчувствий. И если она пойдет с этим в полицию, ее примут за сумасшедшую. Или, что хуже, за соучастницу. Они спросят, откуда у нее шкатулка. Она ответит – принесла старушка, имени которой она не знает. Они спросят, где старушка. Она разведет руками. И в их глазах она увидит ровно то, чего боялась: недоверие, подозрение. В лучшем случае ее сочтут хитрой мошенницей, пытающейся выгодно продать государству сомнительную находку. В худшем – причастной к убийству коллекционера.

Она сварила себе крепкий, горький кофе, пытаясь прогнать остатки ночных кошмаров. За окном просыпался город. Скрипели первые троллейбусы, редкие прохожие спешили по своим делам, кутаясь в воротники. Обычная жизнь, которая вчера еще была и ее жизнью, теперь казалась чем-то бесконечно далеким, как берег, от которого ее медленно, но верно уносило в холодное, серое море. Ей нужно было действовать. Но как? Олег бы знал. Он бы уже сидел, обложенный книгами и картами, его глаза горели бы азартом. Он бы сказал: «Катя, чтобы понять тайну, нужно войти в нее, а не стоять на пороге». Но Олега не было. И ей было страшно. Не физически, а глубинно, экзистенциально. Она чувствовала, как прошлое, которое она так старательно похоронила, начинает шевелиться, протягивать к ней свои ледяные пальцы.

Мысль пришла внезапно, ясная и холодная, как петербургский воздух. Сегодня. Сегодня должен был состояться предаукционный показ в одном из старейших антикварных салонов на Невском. Событие для их узкого мира. Там соберутся все: коллекционеры, дилеры, искусствоведы, оценщики. Там будет обсуждаться все, что происходит в их маленьком, замкнутом сообществе. И главной темой, без сомнения, станет смерть Орлова. Там можно будет слушать. Слушать не то, что говорят, а как говорят. Следить за взглядами, за паузами в разговорах. В их мире недомолвки всегда были красноречивее слов. Это был риск. Появиться там – значит, выйти на свет. Но сидеть в своем магазине, как в осажденной крепости, было еще хуже. Неведение было пыткой.

Сначала нужно было спрятать шкатулку. Оставлять ее на видном месте было безумием. Она взяла коробочку, ощущая ее странную, непропорциональную своему размеру тяжесть, и прошла в мастерскую. Здесь, среди запахов скипидара, лака и старого дерева, она чувствовала себя увереннее. Это была ее территория. Она подошла к массивному дубовому шкафу, забитому инструментами, банками с пигментами и химикатами. В самом низу, за стопкой старых каталогов, была потайная ниша, оставшаяся от прежнего владельца – старого часовщика. Олег нашел ее случайно, и они часто шутили, что будут прятать там свои сокровища. Екатерина отодвинула каталоги, нажала на неприметный сучок в деревянной панели. Раздался тихий щелчок, и часть стены отошла в сторону, открывая небольшое углубление. Она завернула шкатулку в кусок чистого бархата – ирония судьбы, подумала она, – и положила ее в тайник. Закрыв панель, она вернула каталоги на место. Стало немного легче, словно она избавилась от опасного свидетеля. Но она знала, что это самообман. Тень шкатулки осталась с ней.

Она оделась просто, но элегантно. Темно-серое шерстяное платье, строгое пальто. Ничего лишнего, ничего кричащего. Она должна была быть незаметной, раствориться в толпе. Перед выходом она долго смотрела на себя в старое зеркало в резной раме. Из его помутневшей амальгамы на нее смотрела женщина с усталыми, слишком большими глазами. Она казалась себе хрупкой, почти прозрачной. Но где-то в глубине взгляда уже зарождалась холодная решимость. Решимость реставратора, столкнувшегося с самой сложной работой в своей жизни.

Дождь прекратился, но небо по-прежнему висело над городом низкой, тяжелой свинцовой крышкой. Воздух был влажным и холодным, пах мокрым гранитом и выхлопными газами. Она не взяла такси, решив пройтись пешком. Ходьба помогала думать. Она шла по улицам, которые знала с детства, но сегодня они казались ей чужими, полными скрытой угрозы. Величественные фасады имперских зданий с их атлантами и кариатидами смотрели на нее пустыми глазницами окон. Город молчал, храня свои бесчисленные тайны, и тайна палисандровой шкатулки была лишь одной из них, крошечной песчинкой в этом океане секретов.

Аукционный дом располагался в старинном особняке недалеко от Аничкова моста. Парадный вход с облупившейся лепниной и потускневшей латунной табличкой резко контрастировал с припаркованными у тротуара иномарками – черными, блестящими, как жуки, «Мерседесами» и «Вольво», символами новой эпохи. Внутри царил полумрак и приглушенная, почти церковная тишина. Воздух был густым от запаха старой мебели, воска, дорогих духов и чего-то еще – едва уловимого аромата денег и азарта. Вдоль стен на обитых бархатом постаментах были расставлены лоты: картины в тяжелых золоченых рамах, севрский фарфор, серебро Хлебникова, иконы, мебель из карельской березы. Люди двигались медленно, говорили вполголоса, словно боясь нарушить торжественность момента.

Екатерина знала здесь почти всех. Вот седовласый профессор Голицын, известный историк, близоруко щурится на полотно Айвазовского. Вон там, у витрины с ювелирными украшениями, громко жестикулирует Борис Кац, владелец галереи на Моховой, известный своей способностью продать что угодно кому угодно. А вот и представители новой формации – коротко стриженые молодые люди в малиновых пиджаках, неуклюже передвигающиеся в этом пространстве старинных вещей, как слоны в посудной лавке. Они не смотрели на предметы, они смотрели на ценники. Для них это были не произведения искусства, а просто активы, вложение капитала.

Она взяла каталог и отошла в дальний угол зала, к окну, выходившему в запущенный двор-колодец. Отсюда было хорошо видно почти все помещение. Она делала вид, что изучает список лотов, но сама внимательно слушала обрывки разговоров, доносившиеся до нее. И, как она и ожидала, имя Орлова звучало повсюду.

«…говорят, прямо в квартире. Головой об угол камина. Ужас…»

«…а коллекция? Что будет с коллекцией? Ее же теперь опечатают на годы…»

«…он в последнее время был сам не свой. Нервный какой-то. Говорил, что нашел что-то невероятное, какой-то прорыв…»

«…да брось, Семен, он это говорил каждый раз, когда покупал очередную безделушку Фаберже. Самореклама…»

«…а я слышал, это из-за долгов. Он многим был должен, играл по-крупному…»

Сплетни, домыслы, слухи. Ничего конкретного. Но напряжение в воздухе было почти осязаемым. Смерть Орлова была не просто трагедией, она была событием, нарушившим хрупкое равновесие их мира. Он был крупным игроком, и его уход с доски менял всю партию. Екатерина чувствовала на себе любопытные взгляды. Ее уход из Эрмитажа и открытие собственного магазина в свое время наделали много шума. Одни считали ее чудачкой, променявшей престижную работу на сомнительный бизнес, другие – хищницей, решившей играть самостоятельно. Но все сходились в одном – Сомова была профессионалом высочайшего класса. Ее мнение ценили, ее интуиции доверяли. И боялись.

– Катя. Не ожидал тебя здесь увидеть. Ты редко жалуешь нас своим присутствием.

Голос был тихим, вкрадчивым, с легкой усмешкой. Екатерина медленно обернулась. Перед ней стоял Алексей Волков. Высокий, элегантный, в дорогом итальянском костюме, который сидел на нем идеально, в отличие от мешковатых пиджаков нуворишей. У него были умные, холодные глаза и обаятельная улыбка, которая никогда не казалась искренней. Волков был одной из самых темных и влиятельных фигур на антикварном рынке Петербурга. Официально он был консультантом и посредником, но все знали, что его настоящая сфера деятельности – контрабанда, работа с «черными» коллекциями и решение «деликатных» вопросов. Он был партнером Олега в последние, самые мутные месяцы его жизни. Екатерина его не переносила.

– Здравствуй, Алексей, – ровно ответила она. – Решила посмотреть, что предлагают.

– И как тебе? – он обвел зал рукой. – Все то же самое. Пыльные сокровища для пыльных людей. Орлов бы оценил. Кстати, о нем. Ужасная история, не правда ли? Такой знаток. Такая потеря для всех нас.

Он произнес это с такой фальшивой скорбью, что Екатерине захотелось отшатнуться. Его глаза внимательно, изучающе смотрели на нее.

– Ужасная, – подтвердила она, стараясь, чтобы ее голос звучал безразлично.

– Да, – протянул Волков, понизив голос. – Говорят, искали что-то конкретное. Перевернули всю его библиотеку. Не просто ограбление. Искали информацию. Олег, покойный, всегда говорил, что информация дороже любого предмета. Он был умным человеком. Жаль, что неосторожным.

Упоминание Олега было ударом ниже пояса. Волков знал, куда бить. Он намекал на что-то, проверял ее реакцию. Екатерина почувствовала, как внутри все сжалось в ледяной комок, но лицо ее осталось непроницаемым. Этому она научилась в Эрмитаже, где под маской академической вежливости порой кипели настоящие византийские страсти.

– Олег давно в прошлом, Алексей. Не стоит его тревожить.