2.

Если бы я могла спать в другом месте – сбежала бы из общаги. Эти звуки, их дыхание, скрипы, запах. Я хотела быть на ее месте. Из всех, кто предлагал, просил, намекал, настаивал, – ни одного, к кому я испытывала бы хоть что-то, кроме дружеской симпатии. А если нет большего, не будет ничего.

Перевернувшись, зажмурилась: желудок ныл. Бокал вина натощак бросил еще горсть земли в могилу пищеварительной системы. Я думала о фосфате алюминия. Пакетик утром, днем, вечером. Через неделю пройдет. Только есть нормально. Но это лишние траты – овсянка дешевле. Если бы меня не выворачивало от одного ее вида.

Засунув голову под подушку, я слушала свое дыхание. Когда же это кончится?

Здесь всё на виду. Не спрятаться. Сессия. Компьютеры в библиотеке заняты. Везде заняты.

На лекциях появляется народ, которого я не видела с прошлой сессии. Кто-то сходит с ума, вспоминая, что здесь учится. Кто-то ищет того, кто поможет. Кто-то ищет того, кто одолжит. Все носятся, ищут.

– Ты не видел?..

– Нет.

– Ты не знаешь?..

– Нет.

Во время сессии все студенты становятся импотентами. Два раза в год любой ВУЗ теряет потенцию. Вся кровь ударяет в мозг. Откуда я знаю? Анька спит в комнате одна.

– Анька, смотри, твой друг! – Лешка засмеялся позади нас.

Лешка – друг Макса. Общий друг. Теплый. Он никогда не скажет гадости со зла. Я чувствую себя с ним в безопасности.

Со Дня рождения Аньки ребята подкалывали ее каждый раз, когда появлялся Урод. Она лишь усмехалась. Курсовую он написал в срок.

Урод прошел мимо нашей компании у кофейного автомата.

Он ходит так, будто может просочиться сквозь каждого. Будто ему все равно. Я понимала, почему он так ходит.

Если кто-то захочет его остановить – просто остановит. Остальные отступают, будто он воняет. Он не воняет, я знаю. Но я тоже отхожу. Его били. Я видела синяки. Он ходит так, будто все люди – вода.

– Урод… – процедил кто-то сквозь зубы. Я обернулась, но кому принадлежала реплика, не поняла.

Он притягивает взгляд. Как триллер с расчлененкой. Неприятно, но смотришь.

Когда он грудью наткнулся на вытянутую руку, стало тише. Его просто остановили. Я шагнула к центру коридора – кто-то отошел от окна и загородил вид.

Тот крупный парень с нашего потока. Урод ему по грудь. В общем-то, и я ему по грудь.

– Урод писал курсач ему. Препод поставил трояк и передал привет Уроду. Потому что Дрон никогда не напишет такой курсач. – Анька просветила меня буднично.

Я не слышу, что они говорят. Мы все стоим и наблюдаем. Смотрю на спину под рыжей шевелюрой. Завтра он снова придет с синяками.

– Как препод догадался?

– Спроси что-нибудь полегче.

После короткого разговора бугай оттолкнул Урода и пошел в нашу сторону.

– Пошли. – Макс обнял нас с Анькой за талии.

***

Я бродила по аудиториям, заглядывая. Упиралась в дверной косяк, и боль в груди напоминала о маленькой мастопатии. Наступил один из регулярных процессов. Отторжение слизистой оболочки матки, сопровождаемое кровотечением. Красиво звучит.

Я была рада, что Анька спит одна. Я засыпала с фракталами под веками и взрывающимся желудком, а просыпалась без рук. Поднималась, и на меня, как на будильник, смотрела Анька. Новый день. Хотелось лечь и умереть. Но сейчас нельзя: сессия.

Когда я встала посреди заполненной библиотеки, поняла: у меня работа, которую не могу сделать, пока у них не кончится сессия. Кажется, они спят тут. Два раза в год.

Пойду в интернет-кафе. Я постаралась не хлопнуть дверью.

– Лида!

Я шла к остановке.

– Лида! – скрежет за спиной.

Обернулась. Ты знаешь мое имя? Догнал от библиотеки? Я смотрела на подходящего парня. Того, кого мы сделали изгоем.

– У меня есть комп, если очень нужно.

Я смотрела и чувствовала, как оплывает лицо.

– Ты только что позвал меня к себе домой?

Отступила. Он стоял в двух метрах, но теперь казалось – слишком близко.

– Да.

Это всех бесило. Конкретный вопрос – конкретный ответ. Никаких оправданий. Это бесило всех. И меня тоже.

Я усмехнулась. Странно получить от него предложение. Казалось, он должен исчезнуть, но Урод стоял и не собирался.

– Мне нужно часа два-три. Я собиралась в интернет-кафе.

Он мог предложить это, только понимая, что мне жалко денег. Или просто понимая. Точка.

– Ты просто так предложил? У тебя свой прайс. Я знаю.

– Просто так.

Урод прошел мимо, не дождавшись ответа. Я осмотрелась. Если бы рядом были знакомые – подумала бы. Но знакомых не было.

Просто так. Разве бывает что-то просто так?

Я старалась не приближаться к нему. В автобусе, потом в метро.

Он жил рядом с метро, в пяти минутах. Одиннадцатый этаж, налево от лифта, квартира 221.

Я скинула туфли, поставила сумку на лавочку, достала флешку, осмотрелась. В квартире две комнаты и широкий коридор. Урод прошел в дальнюю. Я проследовала за ним и села в кресло. Комп был включен.

На экране – десятки фраз, стихов, лиц. Столько не поместится на семнадцати дюймах, но оно там. Объемно, переплетаясь, уходя строками вдаль. Я разглядывала, замерев.

Что такое

хорошо

и что такое

плохо?

Сзади этого лежит на боку:

Мною опять славословятся

мужчины, залежанные, как больница,

и женщины, истрепанные, как пословица.

Я вижу лица сквозь фразы. Даты, цифры вдалеке. Это все тут. Слегка… изумляет.

Потянувшись к системнику, я вставила флешку. Когда Урод оказался рядом, закрыла глаза, тихонько отодвигаясь на колесиках.

Проверив флешку на вирусы, он ушел.

Исчез. Как я и хотела.

3

.

– Тебя вчера видели с Уродом. Здесь, на остановке.

Я ударилась затылком о чугунный столб и закрыла глаза. Потом еще раз. Черт.

– Кто видел?

– Не знаю. Макс сказал, что вы поболтали и вместе ушли.

Я открыла глаза. Анька курила. Я вдыхала ее дым: ментол, никотин, смолы. Черт.

– Не расскажешь? Интересно же!

– Нечего рассказывать. Мы не вместе ушли. Я в интернет-кафе, он куда-то еще.

Потом мы сидели на кроватях, читали, выписывали. Когда пришел Макс, я стояла на карачках над макулатурой, тянула спину. Заходя, он уперся взглядом в мой зад. Наверно, именно это его рассмешило. Анька зубрила философию до того, как он вошел. Теперь смотрела молящим взглядом. «Смойся, пожалуйста», – говорил этот взгляд.

Я надела кофту, туфли, захватила лекции и вышла. Им было все равно. Они уже не видели меня. Посижу где-нибудь на улице.

На территории полно народу, потеплело, все лавки заняты. Низкое солнце висит за розовыми рваными облаками. Еще светло, но уже вечер. Внизу живота тянет.

Хочется зацепиться за кого-нибудь и провести пару часов в компании. В сумке лекции, но здесь и сейчас хочется легкости. Дать голове отдохнуть.

– Привет, Лидок! – мимо прошли две сокурсницы.

Кисло улыбнувшись, я кивнула. Чтобы не стоять, пошла вперед. Беспризорница какая-то.

– Лида! – послышалось слева. Я обернулась. – Ты куда? Иди к нам!

На коричневой лавке сидела кучка ребят. Лешка и Олежек. На спинке – бугай, которому Урод писал курсовую, и две незнакомые девчонки.

– Мы в «Винстрим» собираемся. Пойдешь? – спросил Лешка.

Я кивнула. Девушкам вход бесплатный. За это я тоже люблю «Винстрим». Можно прийти, послушать музыку, потанцевать, поболтать. Не обязательно тратить кровные. Если кто-то хочет угостить – угощает. Одинокая и симпатичная – всегда найдется желающий. А если этот кто-то посчитает, что заработал право на внимание, сокурсники объяснят, что он ошибается. Это просто. Если не думать об этом.

Мы сидели в баре, пили, закусывали, танцевали, болтали, смеялись. Я смотрела на Лешку, взглядом прося отцепить от меня пристающего бугая. Андрей, оказывается.

Транс сменила медленная Мадонна.

Лешка поднялся, протянул руку и вытянул по скользкой лавке на волю.

– Я боюсь его, – призналась я, оказавшись в его руках. Мы отошли в толпу. Розовые, зеленые, сиреневые лучи бегали по лицам и полу.

Он не ответил. Просто обнимал, двигаясь. Его дыхание щекотало лоб. Он был знакомым и теплым. Своим.

Когда тебя обнимает кто-то теплый и свой, сильнее всего чувствуешь одиночество. Его глупость. Ненужность. Болезненность.

Когда тебя обнимает кто-то вроде Лешки, ты не хочешь больше быть одна.

Когда все это чувствуешь, кажется, что вполне можешь полюбить.

Но почему хочется реветь, я не знаю. Возможно, из-за месячных.

Он водил ладонью по спине, чуть сжимая пальцы. Провел носом по лбу, поцеловал бровь. Когда пальцы сжали подбородок, поднимая лицо, я открыла глаза. Я могла отклониться. Могла отвернуть лицо. Так уже было.

В тот вечер он лишь прижал к себе, поцеловал лоб и сказал: «Прости». Тогда нам было по семнадцать. Я думала, никто не встречал такого понимающего парня. Но ответить взаимностью не могла. Хотя иногда хотелось.

Не веря, он наклонился. Осторожно коснулся губами губ.

Душно. Очень.

Я не умею целоваться. Стыдно, но не умею. Глупо и непростительно в моем возрасте.

Я думала лишь об этом, когда теплые мягкие губы касались моих. И когда он прижал меня к себе, впиваясь в рот, проникая языком.

Мадонна умолкла. Он не мог остановиться.

Заиграло что-то новое. Я чувствовала его возбуждение. И свое.

Когда мы вернулись к столику, глаза бугая были залиты по ватерлинию. Девчонки вернулись с танцплощадки, и Олежек сидел между ними. К тому месту, куда я была впихнута вначале, возвращаться не хотелось, и я не собиралась.

Лешка не отпускал. Когда мы сели, держал крепко за талию, прижимая к себе. Не сводил взгляда. Снова предлагал уйти. Я мотала головой, отворачиваясь. На его лице крупным почерком были написаны все желания. Олежек замолк, когда мы вернулись. Поняли все, кроме чужих девчонок. Понял бугай. И у него были другие планы. Стало не по себе. Животный страх наползал при взгляде на него.

Наверно, стоило уйти. Когда Андрей сдвинулся в сторону нашей лавки, я попыталась сдвинуться к краю. Лешка обернулся.

– Пойдем? – повторил в третий раз.

За те несколько минут за столом он больше ничего не произнес. Я кивнула. Нужно уйти. Если этот Дрон наберется, ожидать можно самого неприятного.

Я выбралась из-за стола, взглядом поискала сокурсников на танцполе. На переднем плане их не было. Когда обернулась к столику, сердце спрыгнуло в матку.

Лешка сидел на месте. Бугай сжимал его запястье, лежащее на столе, и что-то говорил. Они смотрели друг на друга, почти упершись лбами. Олег напрягся. Девчонки молчали.

Когда подбородок Лешки дернулся в мою сторону – на выход, я сглотнула.

– Не надо, – прошептала сдавленно. Вряд ли кто услышал.

Лешка сдвинулся по лавке, не глядя на меня. Дрон за ним. Я перевела взгляд на Олега. Обернулась на охранника у выхода.

Нельзя их отсюда выпускать.

Снова обернулась на Олега. Он невысокий, коренастый, чуть полноватый. Он тоже привстал.

– Лид, отойди, – Лешка отодвинул меня рукой.

– Не надо, – попросила я. Не знаю кого.

До меня теперь никому не было дела. Я снова посмотрела на охранника, на Олега.

– Олег.

Он обернулся, остановившись.

– Сделай что-нибудь. Останови их, пожалуйста.

Я ухватила его за руку и сжала. Достаточно было посмотреть на спину бугая, чтобы понять исход.

Олег отцепил мою руку и молча направился к выходу. На негнущихся ногах я пошла за ними. Остановилась у охранника.

– Вы можете остановить драку?!

– Не имею права покидать зал! – ответил он, не глядя.

Лестница показалась длиннее и уже.

– Вы можете разнять дерущихся? – спросила возле рамки.

Меня смерили одновременно заинтересованным и безразличным взглядом. Если бы ноги не подгибались, я бы уже вышла. Достав на ходу кошелек, выгребла все деньги, кроме одной сторублевки. Протянула охраннику.

– Пожалуйста…

Уже не глядя на него, я шла к двери. Рамка пищала.

Они остановились недалеко от выхода. На улице тихо и тепло и я не верю в то, что вижу. Кажется, это кино. Они такие разные в свете фонаря. Шрек и Осел… посчитавший себя вправе отстаивать меня.

Они вцепляются друг в друга. Я смотрю на спину Олега, но он не вмешивается. За моей спиной захлопывается дверь. Потом еще хлопок.

Даже если у него не было выхода…

Я слышу удар и вздрагиваю, отводя взгляд. Мимо проходят, слишком медленно, два охранника. Виснут на плечах Андрея. Олег, будто пухлая балерина, плывет к Лешке. Только когда он, словно детеныш-коала, повисает у него на спине, я вижу кровь и начинаю смеяться.

Сначала тихо. Потом все громче и громче. В животе животный страх сменяется тянущей болью.

Я ржу.

Я сижу на корточках, потому что желудок сдался. Он перестал ныть. Он начал орать. Слезы текут по щекам, но я не могу остановить смех.

Все недоуменно смотрят на меня. А я сижу на коленях на грязном асфальте, вжимаю сумку в живот и реву и смеюсь одновременно.

Идиоты…

Какие же они идиоты!

Надо найти аптеку. Любой антацид. Сотки хватит на пяток пакетиков и обезболивающее.

Не отнимая от себя края сумки, врезающегося в желудок, поднимаюсь. Метро рядом.

– Лида!

Я не знаю, что происходит сзади. Мне все равно. Лешка догоняет через четверть минуты.

– Что с тобой?

Мне плохо. И день за днем я намеренно делаю так, чтобы стало еще хуже.

– Лида, что с тобой?

Я морщусь и оборачиваюсь. Я не хочу с тобой говорить. Для этого придется разжать зубы.

Увидев аптеку, иду к ней. Лешка волочится, как на привязи. Прямо у прилавка лакаю альмагель. Выйдя из аптеки, сажусь на ступеньки и сжимаюсь в комок.

Все…

Завтра начну блевать овсянкой.

***

Я не слишком хорошо помнила вчерашний вечер. Лешка спрашивал, зачем я пью при гастрите, почему довожу себя до такого состояния, будто мог знать, что я делаю это намеренно. Я сидела и ждала, пока боль чуть уймется, чтобы вернуться в общагу. Я не могла ответить.

Заглотнув вчера антацида, я лишь немного уменьшила боль.

Анька смотрит на меня как на будильник.

– Ты ходила.

Отведя взгляд, я киваю.

Это еще одна особенность. Я сомнамбула. Лунатик. И я не хочу об этом говорить.

Позже она расскажет, что я делала. Но сейчас я не хочу слышать.

Вернув взгляд к Аньке, наблюдаю, как она поднимается, одевается.

Я боюсь увидеть на ней следы своей агрессии. Она одна знает об этом. Не сказала даже Максу. В большинстве случаев у нее получается удерживать меня в комнате. Иногда ей достается, но она молчит.

Анька просыпается от любого шороха. Смотрит на меня, пытаясь понять: в себе я или нет. Поэтому ее взгляд всегда испуган. Я научила ее просыпаться в страхе.

***

Мы стоим на остановке. Анька курит. Я вдыхаю ее дым, ее горечь в словах. Думаю о том, что отдала все деньги охранникам.

Наверное, я выкупила себя у Лешки. Он не узнает, как дешево я себе обошлась. И как дорого стоил его поцелуй.

Кивнув на сигарету, я протянула два пальца. Анька вскинула брови.

– Чего это ты?