Тут-то Юрка между нами встал и обоих оттолкнул.

– Сейчас я достану, я помню, где они.

И вот, значит, распахивает он дверцы, нас с Антоном слегка задев.

Я первым делом вверх глянул – коробка из-под сапогов с карточками на месте лежала, среди немногочисленных шапок, в том числе и детской моей шапочки из цигейки.

Потом я глянул вниз. Среди старых курток валялась в нашем шкафу мертвая девица. Совсем молодая, двадцати, наверное, лет. Светлые волосы ее разметались по плечам, розовые от крови, руки изгибались под неестественным углом, ребро продрало скромное платье на боку.

Сразу подумал, чего с ней такое приключилось – тяжелые механические повреждения. Машина, наверное.

Мы втроем сделали шаг назад, потом и я, и Антон посмотрели на Юрку. И Юрка сказал:

– Клянусь, ее там не было!

Никто из нас не испугался, хотя ситуация была, ну, нештатная.

– А ведь это по твоей теме, капитан, – сказал я Антону. Опер он, много занимался пропавшими без вести, или, как у них в отделе это называлось – проебашками. Пропавшие без вести, неопознанные трупы, сотни печальных историй. В основном, надо, конечно, свести дебет с кредитом, то есть, первых со вторыми. Но есть и те, кого никогда не находят. Очень мистическая тема, стремная. Ну, ты увидишь.

Вот девица лежала. Сколько ей было? Сутки – это максимум, скорее меньше. С живой уже не спутаешь, но будто бы и не совсем еще мертвая. На тоненькой границе.

Антон сказал:

– Дурацкая какая-то ситуация.

– Что бы ты порекомендовал?

Он помолчал, потом сказал:

– Не вызывать ментов.

– Слушайте, это мамка убила, – сказал Юрка. – С нее станется.

– Мама, – сказал Антон. – Уже три дня как мертвая.

– Ну а эта красавица сохранилась хорошо.

– Красавица?

Не прям красавица, но симпатичное лицо, жалко что мертвое.

В общем, понятно, что ничего непонятно. Вернулись на диван, закурили, глядим опять на елочку.

– Странно, – сказал вдруг Юрка. – Был один жмур, теперь два.

– Третий в комнате ее, – сказал я. – Поди поищи.

– Не смешно нихуя.

Антон сказал:

– Думать надо, что делать.

– Ну ты ж мент, ты и думай. Мое дело трупы клепать, а не атрибуировать.

– А Юркино дело тогда какое?

– Юрка, какое твое дело?

– Деньги зарабатывать, – ответил он.

Опять молчим. Потом говорю им:

– Вот и праздник! Раз-два-три: елочка, гори!

И засмеялся, значит. Они смотрят на меня, как на идиота.

– Ладно, – сказал я. – Квартиру мы с ней не продадим ни через полгода, ни вообще никогда. Что-то делать надо. Юрка, точно не твоя работа?

– Побойся Бога.

– Ты побойся Бога.

Он помолчал, потом добавил:

– Я могу ребят пригнать.

А Антон и говорит:

– Нет. Ее же кто-то ищет и ждет.

А я сигарету в тарелке затушил, встал и опять к шкафу, тянуло меня туда невыносимо.

– История загадочная, – сказал я. – Наверное, мистика.

– Никакой мистики, – сказал Антон. – Все просто объясняется в большинстве случаев. Есть цепочка событий, мы ее просто пока не знаем.

Подарок под елочку.

– Ладно, – сказал я. – Карточки-то посмотрим?

– Ебанулся? Не трогай там ничего.

Но я уже коробку беру, да только в этот-то самый момент полка с треском отошла. Невольно я ее удержал над головой девчонки. Та хоть и мертвая, да только не хотелось мне все равно, чтоб ее ударило. Бедной голове ее и без того досталось.

В общем, бам, полка оторвалась, держу ее, а девка глаза открыла и смотрит на меня, не мигая, светлыми, прозрачными почти глазами.

Ну тут уже даже я охуел.

– Она живая! – я крикнул. А братья мои тут как тут.

– Ты все сломал, как всегда, – сказал Антон. Другой бы на полуслове фразу оборвал, а этот окончил. Юрка, помню, перекрестился, да не той рукой – водилась за ним такая привычка, хотя Юрка был весьма религиозен, как многие из тех, кто про ад при жизни призадумался.

В общем, лупает она на нас глазками, сама испугалась. Ну, подумал, живая – ошибся. Странно это вышло – мы-то все мертвых видали, знаем, как оно, а все ж я ошибся. И на старуху бывает проруха. Вот, кстати, интересно тебе, что такое проруха? Озаботился я как-то вопросом этим, залез в словарик. Я почему-то думал, что проруха – это такая яма. Идет старуха многоопытная, а возьми, да и в яму упади – на знакомой-то дороге. Ничего не так – проруха – оплошность, ошибка.

Ошибочка вышла.

Ну, я обрадовался. Живая телочка, хоть и покоцанная. Я ее спасу и буду героем. Держу над ней полку, улыбаюсь.

Тут она как-то повернулась, и я увидел, что крови у нее в волосах много больше, чем я это сначала увидел, и в голове – дыра, сквозь которую липкий мозг видно, – кусочек примерно три на три сантиметра, отколотая скорлупка.

Ну, и с таким, бывает, живут, но глазками так не лупают обыкновенно.

– Не двигайся! – сказал ей я, значит, потому что есть такая точка равновесия – у человека, может, и полголовы нет, а он каким-то чудом еще жив, но только двинется – и отдаст коньки. Невольно коснулся ее руки, а рука – совсем холодная. Неживая.

Ну, ясно мне стало, что никакой прорухи не было.

Мертвая все-таки деваха.

Юрка руку, конечно, в карман сунул – сразу за волыну, во человек. Впрочем, пусть она девочка хрупкая, знавал я хрупких девочек куда меньше ее ростом и возрастом, которые людей, не моргнув глазом, убивали. Тут ведь главное – элемент неожиданности.

Антон стоял спокойно, без суеты сказал:

– Полку сними, чего ты ее держишь?

Ну, снял полку, тут шапки на нашу деваху мертвую повалились, но худшее – карточки рассыпались. И сидит она такая, сжавшись, а на ней фотки матери нашей, да наши же детские россыпью лежат.

Я сказал:

– Извиняй, милая.

Она молчала, только смотрела волчицей. Боялась нас, походу. Антон сказал:

– Вам медицинская помощь нужна. Скорую вызывать надо.

– Не надо ей уже скорую, – сказал я. – Ты ее пощупай.

Антон сделал еще шаг к девчонке, она сжалась вся в комочек, так мне ее жалко стало. Он прикоснулся к ее лбу, как прикасаются ко лбу ребенка.

– Какая холодная. Сейчас умрет, значит.

– Да уже мертвая она, – прошептал Юрка.

– Ну не мертвая, – сказал я. – Но не живая.

Полку я бросил на пол, девица маленькая наблюдала за нами, как будто мы тут были самые страшные. Ну вроде да – три незнакомых мужика. Но вроде нет – мы-то хоть срок свой на земле не отходили. Сложно тут было решить, кто кому страшнее.

– Не бойся, – сказал я. – Ты как тут оказалась? Говорить ты можешь?

– Дело в том, – сказал Антон. – Что это квартира нашей матери. Она тридцатого от водки умерла.

Девушка кивнула, спокойно, без боли и страха за свою бедную голову.

– Ты ее знаешь? – спросил Юрка. – Катерина Ворожейкина.

Девушка снова кивнула. Волосы у нее были длинные, нежно-светлые, а глаза – такие огромные. Маленькое привидение.

Я сказал:

– Ясно, понятно, тогда, может, и мать живая?

Пошел на кухню, там гроб стоит, мать лежит, все как полагается – без лишних выебонов. Я наклонился над ней и говорю:

– Что, и ты жива, моя старушка?

Не такая уж старушка, ушла то ли на пятидесятом, то ли на сорок девятом году жизни.

Она молчит, рот-то зашили ей. Не шевелится. Мертвая. Только полоска под ресницами блестит.

– Смотришь? – говорю я. – Ну смотри, смотри.

– Витя, не сходи с ума, – то был Юрки голос. Они тоже пришли поглядеть – бред бредом, но раз одно возможно, так и другое быть может.

– Притворяется, – сказал я.

– Бред, – сказал Антон.

Вернулись в комнату, а девица наша дверь в шкаф за собой закрыла. Ну, я подумал: может, то причудилось? Да только шапка моя, из цигейки сделанная, на полу валялась. И карточки рассыпанные.

Антон распахивает дверь, а она опять сидит там. Ну, подумал я, ужас, конечно, но не ужас-ужас.

И я спросил:

– Ты тут живешь?

Она кивнула. Объяснений, как ты понимаешь, не последовало. Вру я, думаешь? Ни разу. Да если б все это со мной не случилось, сам бы я никогда не поверил.

– Ну извиняй, – сказал я. – Квартиру мы продавать будем. Меня, кстати, Витя зовут.

Юрка тоже представился.

– Юрий.

– Хуюрий, – сказал я. – Юрка – это брат мой малой. Вон старшой стоит – Антон. Он милиционер, кстати, можешь ему доверять. Тебя как звать?

Молчит, минуту молчит, две молчит. Ну, потерял я надежду на то, что запоет птичка. Антон сказал:

– В скорую сначала, а дальше посмотрим. Может, заговорит, скажет, может, нет.

– Ты идиот? – спросил я. – Дебил ты конченный, ее же на эксперименты отдадут. Будут резать наживую, как кыштымского карлика.

– Он был мертвый, – сказал Юрка. – И он просто выкидыш.

– Как и ты, – сказал я. – Но ты заслуживаешь лучшего. И эта деваха тоже. Посмотри на нее – глаза в пол-лица, да она тебя больше боится, чем ты ее. Нет, мы ее никуда не сдадим.

– Ну, – сказал Юрка. – И куда она пойдет?

– У тебя трешка, – сказал я.

– Анжела не поймет! Да я и сам не очень понимаю.

– Антон, помогай.

– Нет, – сказал Антон. – Логичнее всего, если ее заберешь ты. Ты один живешь, раз твой батя в дурке опять.

Я подумал, подумал, да и говорю:

– Базара ноль, заберу. Хорошая баба, а у меня бабы нет. Будет меня развлекать задушевными разговорами.

Тут-то девица и издала свой первый звук. Вообще странные она звуки издавала. Что-то вроде писка новорожденного щенка, ритмично повторенного много раз.

– Ну или вот этим вот, – сказал я.

– И что с ней вообще делать?

– В хозяйстве все сгодится, даже триппер, – сказал я. – Народная мудрость. Все, решено, малыш, я заберу тебя домой.

Она запищала громче, я сказал:

– Да не парься ты. Смотри, какое у меня лицо доброе. Я еще и готовлю хорошо. Везуха тебе!

Мне хотелось ее рассмешить, но я ее, скорее, пугал. Антон так и сказал:

– Она тебя боится, отойди.

Он сел перед ней на корточки и заговорил медленно, как с маленьким ребенком.

– Ты осознаешь, что Катерина Ворожейкина умерла?

Она кивнула.

– Ты ее убила?

Она покачала головой и снова принялась издавать те испуганные звуки.

Тут уж я влез, спросил:

– Жрать ты хочешь? Юрец там жратву оставил, сейчас метнусь кабанчиком. Ожидай! Вот узнаешь зато, как я готовлю.

Принес тарелку, вилку облизал и девке протянул. Она так за нее схватилась, что я понял – будет использовать как оружие. И сказал:

– Не парься, я сам тебя покормлю.

Ну да не вышло ничего. Не ела она. Ну, в принципе, оно логично, но все равно – девчонка такая тощая была – покормить хотелось. Покрутил перед ней хлеб в яишенке, понюхать дал – ни в какую. А Антон все свое гнет:

– Наша мать удерживала тебя силой?

Кивок.

– Боишься ее?

Снова кивок, легчайший.

– Ты можешь ходить?

Опять кивнула. А я стал думать, как ее везти?

– Шапку мамкину возьмем, вот эту вот, чтоб голову твою закрывала, – сказал я. – В пальто ее, может, ты утонешь. Ты малюська совсем!

Юрка сказал:

– Осторожнее ты. Она может быть опасной.

– У тебя все опасные. Люди – сволочи. Юрец – параноик.

– Я серьезно. Она, блядь, мертвая.

– Ну и что же тут криминального?

Антон посмотрел на меня, как на идиота.

– Все от начала до конца. Убийство, похищение.

– А это таки похищение или осквернение останков?

– Смешно как, ну охуеть просто.

– Ну что теперь, плакать что ли? Помочь надо человеку. Документы ей сделай, Юр. Антон, вот ты говорил, мне жениться надо!

Тут уж совсем он на меня раздражился, так сильно, что даже брови вскинул – а это простое мимическое изменение и было обыкновенно единственным показателем Антоновой злости.

– Рот свой закрой.

– Ну давай еще подеремся при даме!

– Ты только пугаешь ее. Будешь продолжать в том же духе, и я решу, что лучше ей будет на опытах.

Тут он повернулся к ней и, не меняя интонации, продолжил:

– Тебе не надо бояться нас. Мы тебя не обидим.

Я сказал:

– Извини, малышка, просто я страшно одинок!

Юрка сказал:

– Осторожней с ней, правда. Вы не знаете, что у нее в голове.

– Успокойся, – сказал Антон. – Она выглядит уязвимой.

– Тем удобней. Может, она хочет отомстить.

Антон спросил ее:

– Ты хочешь отомстить?

Она покачала головой.

– Ладно, – сказал Юрка. – Нам бы с матерью сидеть.

– Не то, глядишь, тоже встанет.

– У тебя идея-фикс.

– Я переживаю, что она не умерла. А ты переживаешь? Столько бабла проеб.

– Прекрати!

– Правда, прекрати, – сказал Антон. – Не до твоих концертов.

– Ты с Юркой всегда добрей, чем со мной.

– Он меня не раздражает.

– А я, значит, раздражаю?

– Ты еще и специально это делаешь.

Тут я заметил, что наша дама наблюдает, слушает внимательно, и даже следит за нашей перепалкой, как за теннисным матчем – глазки туда-сюда, туда-сюда без видимого дискомфорта от обнаженных мозгов.

– Зато ты у нас святой.

– Повзрослей.

– Так, – сказал Юрка. – Правда, нам не до этого. Давайте возьмем ее и вернемся на кухню.

– А ты утром не растворишься? – спросил я.

Девчушка покачала головой.

– Пойдем на кухню, – сказал я. – Мы тебе выпить нальем. Мать единственный раз водку купила хорошую – чтоб мы ее помянули. А мы – единственный раз не разочаруем мать.

Чуть погодя, все-таки она из шкафа вылезла, жутковато, потому что из-за переломанных костей двигалась она всяко не так, как надо, но не всегда можно было уловить, где подвох. Каждое движение содержит в себе тайну.

Юрка стул из прихожей принес, сели теперь на кухне вчетвером. Рюмок не осталось, водки я плеснул ей в мамкину чашку со все еще яркой, цыганского вида нарисованной красной розой.

Девчушка смотрела на мать с ненавистью, это я тоже заметил. Ну, в общем, я ее понимаю. Что ж тут непонятного? Мать с неизбежностью вызывала у мало-мальски близких ей людей ненависть – в какой-то момент.

Пить девчушка не стала. Только качала в руках чашку и смотрела на то, как жидкость переливается под светом луны.

Мы выпили. В какой-то момент мне отчетливо показалось, что я сплю. Что все это приснилось мне. Приятное чувство, ото всех непоняток освобождающее.

Жить надо легко, как во сне, – мне кто-то говорил.

Вот так сидели мы вчетвером до самого рассвета, и больше уже не пили, а наступила какая-то тупая муть в голове, как бывает, когда ото сна уже проснулся, но в реальность до конца в себя как бы еще не пришел.

Луна побледнела, и слегка просветлело небо. Девица молчала, сидела, тесно сжав колени, и длинные, светлые волосы так разметались, что закрывали ее лицо.

– Пора собираться, – сказал Антон.

И я вдруг подумал, что мне так и не стало по-настоящему грустно – большое упущение.

Ну вот, подумал я, пришел день, когда тебя зароют.

Да, собственно, и все.