27

Лилит оставили в больнице на три дня. У неё было лёгкое сотрясение мозга, перелом локтевой кости и трещина лучевой кости. Каждый день Левиафан стоял под окнами, думал о прошлом и иногда о будущем. Сам он к ней не заходил. За эти три дня он не прислал ничего, что могло бы напоминать ей о нём.

К вечеру третьего дня он стоял у машины с огромным букетом тёмно-бордовых роз и ждал Лилит. Она быстро вышла из больницы, но, заметив Левиафана, замедлила шаг. Её лицо не выражало ничего определённого: то улыбалась, то хмурилась, а Левиафан просто наблюдал за этими переменами. Он прекрасно понимал, что девушка не знает, как вести себя после всего, что произошло за последние пять дней. Зато он знал.

Она подошла к нему – вся в белом. Белые сапоги и пальто напоминали наряд Снегурочки. Волосы были распущены и слегка развевались на ветру. Она остановилась в полутора метрах от него, по-видимому не зная, что дальше делать. Лилит просто молчала и смотрела на мужчину. Её маленькое черствое сердце радовалось: она снова видела и чувствовала любимого вампира.

– Привет, милая, – ехидно сказал он в своей манере. – Хорошо выглядишь… особенно в белом. – Он вздохнул и отвернулся; розы он ей так и не отдал, словно забыл о них. Лилит стояла и молчала. Её смущало его поведение: не мог же он так быстро после смерти Мормо вновь превратиться в прежнего подонка.

– Ну что стоишь? Залезай, а то замёрзнешь! – он открыл перед ней дверь машины. – И, кстати, на твоём месте я бы сегодня надел чёрное. – Он посмотрел на неё с безжалостной улыбкой и продолжил: – Между прочим, положи вот это на гроб Жаклин. – Он кинул ей букет на колени и отвернулся, заурчав себе под нос какую-то песенку.

Лилит как будто прошибло разрядом дефибриллятора. Она повернулась к Левиафану, чтобы понять, почувствовать надежду, что он пошутил, пусть и по-дурацки. Но надежды на его лице не было. Там было лишь удовлетворение.

Машина остановилась около дома. Левиафан вышел и помог Лилит. Она всё ещё не верила ему.

– Присядь, дорогая, я принесу тебе чаю, – предложил он, не расставаясь со своей идиотской улыбкой.

В течение пяти минут они просто смотрели друг на друга. Лилит боялась что-то спросить: она очень опасалась услышать правду. Левиафан же тихо надеялся, что она всё-таки спросит. Да и вообще перестанет вести себя так, словно ей язык вырвали.

– Завтра, в три часа, на Центральном кладбище – её похороны, – выкрикнул он, не дождавшись от Лилит ни звука. – Видела бы ты её мужа! Я думал, он себе вены перережет от горя. Он же не знал, какая она была шлюшка! А он только что вернулся из командировки!

– Это ты? – только и спросила Лилит.

– Ты знаешь, дорогая, я не мог поступить иначе, – мечтательно сказал он. – Милая, ведь Маргарет была для тебя никем по сравнению с тем, кем был для меня Мормо. А я ведь правильно тебя понял? Ты из-за Маргарет устроила Мормо пляски в огне? – уточнил Левиафан, наблюдая, как слёзы текут из глаз Лилит. – М-м-м, значит, правильно понял. Вот, конечно, я не такой жестокий, как ты! – разочарованно помотал он головой. – Ну, не смог я её заживо сжечь в каком-нибудь погребе! – Последовало минутное молчание с обеих сторон. Левиафан наблюдал за Лилит, уже без ухмылки, но всё равно с наслаждением. – Я смог её распотрошить заживо! – глаза Левиафана блеснули в полутьме.

– Что ты сделал? – обезумев, спросила Лилит. Её нижняя губа дрожала, она еле сдерживалась, чтобы не завыть от тоски.

– Ой, Лилит! Только не надо спрашивать вопросы типа: «Что она тебе сделала?» или «Как ты мог, она же была такая хорошая!» – Левиафан передразнил Лилит, делая голос очень тонким. Из-за этого всё казалось ещё противнее.

– Я и не спрашивала! Я спросила, что ты сделал? – крикнула Лилит, рыдая. Левиафан расплылся в улыбке. Затем одним рывком он оказался около Лилит с кухонным ножом в руках.

– Знаешь, что я сделал? – зашептал он ей на ухо, прижимая девушку к стене и отрезая все пуговицы на рубашке. Он приставил нож к её горлу и провёл им вниз, легко преодолев загипсованную руку, нежно, еле касаясь лезвием кожи, давая Лилит почувствовать всю остроту ситуации. Холодная сталь остановилась внизу живота. – Я приставил нож к её горлу, так же, как и тебе сейчас. Потом погрузил лезвие в её кожу и провёл им вниз. Знаешь, как она кричала, Лилит? Скажи мне, Мормо также кричал? – он провёл лезвием по правому боку. – Вот тут была её печень, она, кстати, очень легко вырезается. – Лилит вся дрожала и рыдала, но тихо. Она очень боялась, что он вот-вот воткнёт в неё этот нож. – С левой стороны я удалил поджелудочную железу и селезёнку. Ты представляешь, какое это наслаждение? Она была жива к тому моменту, но уже близка к смерти. Она почти уже не кричала, почти не дышала, но всё же оставалась живой… – Левиафан слегка надавил ножом на левую сторону и продолжил шептать. – Вот здесь я вырезал её сердце, и, как мне показалось, последний его удар я уже почувствовал у себя в руке… Правда забавно, дорогая? – Он схватил девушку и внимательно рассматривал её глаза. – Я мог бы разрубить и тебя на мелкие кусочки, заморозить и спрятать их по всему дому, чтобы потом чувствовать каждую твою частичку рядом. Я бы просто не смог закопать в землю кусочки столь прекрасного тела… И никто, никто никогда бы не узнал, что с тобой случилось! – Левиафан страстно дышал ей в ухо, рассказывая все эти ужасы.

Лилит дрожала сильнее, чем осиновый лист. От страха она будто язык проглотила – не могла ему ничего ответить.

– В день, когда я отвёз тебя в больницу, я вернулся домой, подошёл к сгоревшему сараю и увидел обгоревший труп Мормо. Ты хоть представляешь, каково мне было?! – Он ударил кулаком по стене рядом с лицом Лилит. Она зажмурилась и попыталась закрыть лицо, но вампир держал её за руку, а вторая – была в гипсе. – Ты понимаешь, что это значило для меня – остаться одному на вечность? Ты знаешь, что я чувствовал, когда доставал его тело и уносил отсюда? Твоё тело не хочется хоронить в земле, потому что оно прекрасно. Его можно сохранить. Но прекрасную душу Мормо я хочу сохранить при себе! А у тебя нет души. Поэтому хоронить можно только тело! Жаклин ты увидишь в гробу, а мне пришлось самому кидать землю ему на лицо! – Левиафан кричал так яростно, что казалось, голос его вот-вот сорвётся. Он с силой колотил по стене, пока Лилит рыдала. – Мормо!.. Он в жизни мухи не обидел! Даже когда питался – не убивал своих жертв, он сохранял им жизнь. Он помогал всем, кому только мог! Он пришёл сюда просить помощи в поисках Ло, потому что он её любил… Он умел любить по-настоящему! Ты вообще знаешь, что это такое?! За пятьсот лет добрее и отзывчивее, чем Мормо, я ещё никого не встречал! У меня больше никогда не будет такого друга! Он не заслужил смерти, Лилит, не заслужил! А вот твоя подруга Жаклин – заслужила! Как же я вас ненавижу… женщины! – Он с презрением отбросил её в сторону, как грязную салфетку.

– Так почему ты орёшь сейчас? Жаклин больше нет… Мормо – тоже! – наконец выдавила из себя Лилит. Левиафан резко повернулся к ней. И Лилит увидела его глаза – глаза, полные боли, бешенства, горечи… и слёз. Чёрные глаза, в которых тонули все эмоции мира. Чёрные глаза, полные слёз…

– Лилит. За пятьсот лет я всё же сумел сохранить достоинство и честь – то, что ты пыталась отнять у меня. Странно: почему у тебя, при всей твоей молодости, этих качеств нет вовсе? У тебя вообще нет никаких человеческих черт, кроме злобы. Ваше поколение всё такое или только ты? Потерю Мормо я сохраню глубоко в сердце, чтобы никогда не забыть, на что способна любимая женщина. Чтобы не повернуться к ней спиной. Жаклин жива и здорова. Можешь позвонить и проверить. Если с ней что-то случится, то не по моей вине. Я повторю: достоинство и честь. Я не смог бы убить твоего друга, потому что верю в дружбу. А ты смогла. Потому что тебе плевать. Ты не веришь! – Левиафан резко развернулся и ушёл наверх, демонстративно захлопнув за собой дверь. Лилит вздрогнула от резкого звука. Она осталась одна. Сев за стол, она закатила глаза и схватилась за голову.

«Это какой-то кошмар! Так нельзя! Так не может больше продолжаться! Мы два дурака, боже мой, какие мы идиоты! Что мы пытаемся доказать друг другу? Для чего мы это делаем, уничтожаем друг друга? И что потом выйдет из этого? Когда, интересно, была утеряна логическая цепочка наших действий? Ибо сейчас я не вижу никакой закономерности, кроме мести. Возможно ли вырастить ясное будущее из возмездия? Корень отношений в виде мести уже посажен, значит, можно что-то вырастить из этого. Но где вероятность того, что этот урожай будет позитивным в итоге? О, боже, Левиафан… Может, лучше выкопать это из недр наших тел и посадить по новой, или вообще попытаться вырастить другое семечко? Но с этим человеком уже не возьмёшь другое семечко, потому что зло в любом своём проявлении очень глубоко и быстро прорастает. И даже если вырвать сам корень, то останется много маленьких корешков, которые будут точить и губить новую семечку, и в конце концов она иссохнет. А потом встаёшь перед выбором: что лучше – оставить и дать возможность прорости злу или выкинуть его зачаток из сердец и погубить всё? Что предпочтительнее: безразличие или месть? О, моя голова! Как же трудно думать за двоих… Стоп, а зачем я думаю за него? Это просто невозможно! Я за себя не могу подумать, у меня семь пятниц на неделе, а Левиафан, к сожалению, такой же. В таком случае это получается вообще беда. Почему мы считаем, что всё это игра?» – Лилит решительно встала и направилась в комнату к Левиафану. Она была настроена на серьёзный разговор, но, когда она вошла в комнату, это стремление почему-то быстро испарилось.

Левиафан лежал на кровати, подложив руки под голову. Его глаза были неподвижны, и казалось, что он смотрел не в потолок, а куда-то сквозь него, сквозь крышу, сквозь небо… в душу Мормо, сквозь любовь и боль.

Лилит вздохнула и подошла к кровати. Она тихо опустилась на неё и легла рядом. В комнате была гробовая тишина, было слышно только дыхание Лилит.

– Лилит, я устал… – едва слышно произнёс Левиафан, всё так же продолжая лежать. Лилит посмотрела на него краем глаза. Она не знала, что спросить и как ответить. «Я устал» – такая многозначительная фраза, её можно понять как угодно, поэтому лучше уточнить… Но Лилит молчала.

– Так больше не может продолжаться, милая, – Левиафан со вздохом повернулся к ней.

– Я не понимаю, о чём ты.

– Я устал гнить живьём… Устал от того, что люди, которые меня окружают, тоже начинают гнить. Тебе не жалко себя, Лилит? Твоя жизнь очень коротка, а ты тратишь её на меня и на гниение своей души из-за меня. Если бы меня не было в твоей жизни, ты не была бы такой жестокой и бессердечной. Лилит, от тебя пахнет гнилью… Тебя уже тоже гложут черви, так же, как и меня. Но меня они едят уже много лет. И мне искренне жаль, что из-за меня черви начали глодать и тебя. Обидно только то, что ты этого не замечаешь, ты не хочешь замечать. И я уже ничего не могу поделать, потому что люблю тебя и не хочу отпускать, но ты можешь, Лилит, ты ещё можешь отпустить меня, отмыться от грязи и избавиться от червей.

– Не надо… Мы просто заигрались в любовь и ненависть. Ты есть в моей жизни, и пусть черви гложут нас обоих. Я не верю в то, что ты говоришь. Просто нужно прекратить эти игры…

– Да, я не могу, Лилит. Я не играю, я живу так! Сарказм, ирония, месть, злость – это всё я, понимаешь? Нельзя изменить себя, взять и выбросить часть своего характера в помойку, а потом сказать: «Смотрите! Я стал другим человеком!». Такого не бывает, это притворство. А притворяться долго невозможно, и вскоре возвращаются те черты характера, которые ты, якобы, выбросил. Невозможно измениться, не то что бы ради любви, даже ради самого себя это невыполнимо.

Лилит горько усмехнулась, провела рукой по его лицу и посмотрела в его грустные глаза.

– В таком случае – пусть ад ставит на нас ставки! – сказала она и спрыгнула с кровати.