2 сентября 2013 (понедельник)

Шли дни, недели, месяцы. Виктория на отлично защитила дипломный проект и совсем сникла, потеряв себя в поисках Люцифера. Она стала совсем плохо выглядеть, практически ничего не ела, в основном пила, в большинстве случаев – кофе, очень крепкий. У нее уже практически были видны глазницы, выкрашенные слабостью в черный цвет. Рыжие волосы, веснушки, некогда отражающие собой солнце и дарящие окружающим тепло и радость, померкли и потускнели.

Уже очень давно Виктория не спала нормально. Почти все ночи она тратила на поиски путей к Люциферу. Она пыталась достать его любым доступным способом, а это было возможно лишь ночью, как твердили все ритуалы в один голос.

Днем же Вика должна была строить из себя нормального, здравомыслящего человека. Ее мать была строгих нравов, и, если бы она заметила, что дочь не уверена в своем душевном здоровье, то она бы ее вылечила.

Конечно, в то время, когда мама была на работе, Вика спала как убитая, восстанавливая силы, но их все равно было недостаточно.

К тому же ей надо было искать работу, делать видимость, что она ее ищет. Ей вообще приходилось делать видимость, что она живет и не просто живет, а очень радуется этому факту. На самом деле, когда в душе и сердце поселяется любовь и страсть, желание жить становится практически невозможным. Все, что делается или не делается, слышится и видится, – все превращается в одно сплошное страдание.

– Вик, привет. Давно встала? – звонок мамы порой хуже пожара.

– Час назад. Сижу ем. Что за эмердженси? – жуя несчастный огурец, спросила Вика.

– Я забыла документы на столе. Видишь? Могу я попросить тебя привезти их мне на работу? Они мне очень нужны.

– Мам… – вздохнула Виктория. У нее были совсем другие планы. Она собиралась осмотреть еще пару книжных развалов в районе МКАД. Носиться по больницам времени у нее не было.

– Что «мам»? – тут же прозвучал строгий голос. – У тебя все равно нет никаких собеседований сегодня. Мне они правда нужны.

– Хорошо. Хорошо. Через полтора часа буду.

– В реанимации. Сегодня дежурю.

– Хорошо. Поняла. Пропуск мне закажи.

– Уже. Давай. Жду.

Ненавидя весь мир и больше всего забывчивость матери, Виктория отправилась в больницу. Вика терпеть не могла больницы и никогда не понимала, как можно там работать. Место, заполненное болью и отчаянием. Там всегда плачут и умоляют. Рождается вера в сверхъестественное, забывается помощь простых врачей. Слишком много страданий и переживаний. Слишком сильно болит сердце, глядя на всё, что там творится.

Виктория шла по отделению реанимации, ей оставалось еще метров десять-пятнадцать до ординаторской, когда она услышала слабый звук, голос, неразборчиво просящий о чем-то. Девушка завернула в открытую палату, и с первой же кровати что-то сильное схватило ее за руку. То была старушка с хваткой здоровенного мужика. Виктория занервничала, пытаясь вырвать руку, но женщина крепко держала ее. Ее белесые глаза, не имеющие жизни, впились в лицо девушки.

– Ты заберешь его. Я выбираю тебя, – прохрипела могильным шепотом старуха и стиснула руку еще сильнее, хотя, казалось, сильнее уже невозможно.

– О чем вы? Отпустите! – Виктория почти уже боролась со «слабой и больной» бабушкой. Старуха ничего не ответила. Она легла на подушки, закрыла глаза, продолжая держать руку.

– Ты заберешь его… – снова повторила она и, наконец, отпустила онемевшую руку. Старушка выглядела умиротворенно, словно спала, и ей снился прекрасный сон.

«Сумасшедшая дура», – Виктория выскочила из палаты и, сделав еще пару-тройку шагов, уже оказалась в ординаторской.

– Быстро ты, – мама выглянула из-за шкафа. – Викусь, прости, пожалуйста, у меня сейчас плановая операция, мне надо бежать. Оставь документы на столе, ладно?

– Ладно, – вздохнула девушка в ответ.

– Ты не обижаешься? – женщина остановилась в дверях и посмотрела на дочь. – Вика, что с тобой? Ты приболела?

– Нет, нет, все в порядке. Я устала… немного.

– Черт! Самый страшный звук для реаниматолога!

Они обе услышали пронзительный звук, режущий уши. Ольга Владимировна выскочила из ординаторской, Виктория за ней. В комнате у умиротворенно спящей старушки остановилось сердце, о чем аппаратура трезвонила на всё отделение, призывая врачей вернуть жизнь.

– Дефибриллятор, адреналин… – кричали врачи. Медсестры носились рядом, исполняя все указания. Виктория, облокотившись о стену, смотрела и переживала за бедную старушку.

– Время смерти 18:07… – услышала она приговор, после которого отчетливо начинаешь понимать глубочайший и, наверное, бессердечный смысл слова «всё». Женщину отключили от аппаратов, расстроенные врачи что-то писали.

– Света, звони родным, пусть с патологичкой свяжутся… – мать Виктории давала приказ медсестре.

– Ольга Владимировна, у нее никого нет.

– Вообще? – удивилась врач.

– Вообще. Все как обычно?

– Тогда да, – Ольга Владимировна посмотрела на дочь. – Тебя тут не должно быть. Давай, иди домой. Я завтра после обеда буду. Спасибо, что привезла документы.

Девушка вздохнула, развернулась и ушла. Ей было немного обидно, потому что мать всю жизнь делала карьеру врача и продолжала ее делать. Понятное дело, что делала она это успешно и к своим годам зарекомендовала себя как врач от Бога. Жаль лишь одно: когда люди делают карьеру, они не могут одновременно делать семью. Виктория вернулась домой и завалилась спать… Ночью она внезапно открыла глаза и, совсем непонятно зачем, начала шептать что-то на абсолютно незнакомом языке:

– Ebenus, opprobrium, conticinium, lacrimose, venetum, abominamentum, reflabriventi, basiator, zodium, horripilato, perfluus, flammosus, universus, gloria, tabifluus, damnatio, martyrium, infidelitas, securitas, necrosis.

На последнем слове наступила убивающая тишина. Стало настолько тихо, что Виктория слышала, как внутри мчится кровяной поток. Совсем легкий ветер, такой же безмолвный, как и все вокруг. Девушке было так страшно, что дыхание почти остановилось. Не нужно было быть мудрецом, чтобы понять, что что-то не так. Когда все, что двигалось в привычном русле, внезапно застывает в паралитическом ужасе, – это по меньшей мере странно.

Виктория лежала на кровати, выпученными глазами смотрела в потолок, не понимая, что происходит. Она даже боялась пошевелиться.

– На протяжении двух с половиной месяцев… – послышался тяжелый мужской голос, излучающий непоколебимую власть. Несмотря на свою тяжесть и властность, голос был пьяняще притягательным и таким приятным, словно по спине провели лоскутом шелка. Этот звук можно было слушать часами, можно было влюбиться и вовсе потерять рассудок. Но Виктория, помимо всех сладких чувств, испытывала животный страх: звук голоса не имел никакого отношения к Харону.

– Да, два с половиной месяца, – подтвердил мужчина, – я слышал твой призыв.

Виктория наконец собралась с духом и подняла голову от подушек, чтобы посмотреть на гостя. За ее компьютерным столом сидел мужской силуэт.

– Ну так я здесь! – мужчина резко вскочил со стула и рванул к перепуганной до смерти девушке. Виктория вздрогнула и накрылась одеялом с головой. Секундная тишина, следом раздался смех. Девушка закрыла глаза и зашептала все ту же молитву, единственную, ей известную.

– Забавно… «да святится имя твое…», – голос прозвучал прямо под одеялом.

Виктория понимала, что «оно» не проникало под ткань, но была уверена на триста восемьдесят процентов, что тот, кому принадлежал голос, был вместе с ней под одеялом.

Девушка завизжала что было сил, спрыгнула с кровати и попыталась выбежать из комнаты. У самой двери, в полной темноте, она врезалась в высокого мужчину и грохнулась на пол.

– Нет, пожалуйста! – девушка закрыла глаза, пытаясь хоть как-то унять начинающуюся истерику. Так страшно ей еще никогда не было. Даже когда Харон впервые пришел к ней, она не чувствовала такого страха.

Внезапно, даже сквозь закрытые глаза, Виктория ощутила, что в комнате становится светлее. Не совсем как днем, но хоть не тьма – глаз выколи.

Молясь, крестясь, умоляя не трогать ее, Вика на свой страх и риск открыла глаза. В десяти сантиметрах от себя она увидела мужское лицо. От неожиданности она отпрянула назад, умоляя сердце колотиться не так быстро. На нее смотрели глаза зелено-коричневого цвета с едва заметным оттенком бордового. Виктория ничего не замечала, кроме страшно красивых глаз.

Минуты две спустя девушка осмелилась окинуть взглядом гостя целиком: светло-русые волосы спадали на глаза, едва заметный прищур, губы в кривой, заинтересованной ухмылке, прямой нос, словно искусственно созданный. Он был даже чересчур идеальным. Незнакомец просто сжигал, уничтожая девушку своим тяжелым взглядом. Виктория молчала, загипнотизированная пронзающим взглядом. Нежданное существо тоже молчало, внимательно изучая веснушчатое лицо девчонки.

Мужчина шевельнулся. Виктория вздрогнула, но даже не успела моргнуть, как его рука коснулась ее волос.

– Какой необыкновенный рыжий цвет… – прошептал он, рассматривая прядь волос у себя в руке. – Закат умирающего солнца… А Он и вправду молодец, создать такую красоту… Почему ты перестала шептать свою забавную молитву? – мужчина вновь перевел взгляд на девушку, на ее глаза. Она не шевелилась, все так же сидела на полу и едва дышала.

– Ты… – чуть слышно спросила она, тут же поправив себя: – Вы – инкуб?

Мужчина улыбнулся, переместив свой взгляд на ее дрожащие губы.

– Нет, Солнышко. Разве ты инкуба ждала, шепча мое имя? Ты знаешь мое имя? – он наклонился к ней еще ближе.

Виктория почувствовала запах, и он был такой приятный и нежный, словно не существовало никакой угрозы, да и вообще ничего паранормального. Запах цветущей природы с тонким ароматом кедровой хвои, утяжеляющий всю композицию, – та самая главная нотка, указывающая на то, что перед ней не просто мужчина, каких много.

Незнакомец вновь приблизился к ней на максимально близкое расстояние, разглядывая ее горящие щеки.

Виктория не дышала. Каждое движение гостя заставляло ее напрочь забыть о своей физиологии. Она просто застывала и изучала гостя.

– …Люцифер… – прошептала она осипшим голосом.

Мужчина усмехнулся и встал. Он осмотрелся в комнате, особое внимание обратил на стул у стола. Схватил его и поставил около кровати, рядом с которой сидела перепуганная до чертиков Вика.

– А почему ты удивляешься, Солнышко? – спросил он, поправляя кольцо на левой руке. Огромный перстень с какими-то узорами. Это были не просто узоры. Даже ничего не понимающая в символах Виктория в тот момент осознавала, что на кольце были изображены древние, возможно, даже никому неизвестные знаки.

– У тебя довольно душно… – Мужчина вновь осмотрелся и расстегнул две пуговицы на рубашке, – наверное, как в аду… Шутка. Это вы, люди, думаете, что у нас там вечное пекло.

– Это не так? – внезапно спросила девушка.

– Вечное пекло на солнце… хотя я не уверен, что оно вечное. У нас нормальная, устойчивая концепция естествознания и природы.

– То есть вы не жарите никого на сковородках с вилами? – Вика позволила себе улыбнуться. Люцифер бросил быструю улыбку и снова опустился на пол к девушке, поближе к ее оливковым глазам.

– У чертей много работы, – прошептал он, рассматривая шею девушки, – и вилы, и сковородки присутствуют… Выражаясь метафорически, конечно, – он наклонился уже совсем близко к ее уху, его губы почти касались мочки. Виктория закрыла глаза, в очередной раз забыв про кислород. – Но я знаю, что черти – это не то, зачем ты звала меня на протяжении стольких дней… Скажи мне, Солнышко, зачем ты звала меня? Заставила бросить довольно важные дела, чтобы явиться к тебе? Зачем?

– Вы же сами знаете… – Вика опустила глаза, краснея.

Люцифер опустил голову и улыбнулся. Его, несомненно, забавляла вся ситуация, и единственное, о чем он жалел, – так это то, что не пришел раньше, чтобы так развлечься.

– Исправь меня, если я ошибаюсь, – он откашлялся, снова сев на стул. – Ты, человеческое дитя, влюбилась в одного из моих подданных.

Виктория опустила глаза. Люцифер встал и пошел бродить по комнате. Его движения были такими грациозными. Скользящими, невозможно эластичными.

– Вот это да! Влюбиться в… Ты же знаешь, в кого ты влюбилась? Род его деятельности?

Вика посмотрела на гостя, на его легкие движения.

– Харон… он… – заикаясь, начала она говорить, – он – инкуб.

– Именно, Солнышко! Ты влюбилась в инкуба. Но он не просто инкуб. Он верховный демон-легионер. Король инкубов в моем царстве, и ему подчиняются легионы! Это очень трогательно – влюбиться в него. И глупо. Но не мне судить. Что ты хочешь от меня?

Виктория молчала. Она уставилась в пол и просто молча крутила мысли в голове, не зная, как бы аккуратнее выложить их гостю.

– Не стесняйся, дитя, у тебя такая редкая возможность получить аудиенцию у меня, и я надеюсь, ты воспользуешься ей с умом!

– Прости…те, – Вика встала с пола и на всякий случай сделала пару шагов к двери. – Я хочу заключить сделку, – набравшись храбрости, прошептала она.

При слове «сделка» мужчина моментально стал серьезным и быстрыми шагами подошел к девушке. Все еще пребывая в кромешном испуге, Вика попятилась к двери, пока не уперлась в нее.

– Сделка? – Люцифер вновь дотронулся до ее волос, убирая прядь за ухо. – Юное, цветущее Солнце, мы говорим с тобой об одной и той же сделке?

Девушка молчала, рассматривая глаза собеседника. Красновато-бордовый цвет в его зелено-коричневых глазах стал ярче.

– Я хочу просить у вас помощи, – тихо ответила девушка. – Какова будет цена?

– Какую ты хочешь помощь? – он взял ее за руку и подвел к кровати, усаживая на постель. Сам властелин уселся на стоящий рядом стул.

– Я хочу Харона… но не только как любовника и уж совсем не на одну ночь.

– Ты хочешь одного из моих лучших товарищей сделать влюбленным дурачком?

– Не совсем, – быстро затараторила девушка, – не совсем. Я хочу его как мужчину. Я хочу любви, чтобы он был со мной. Но я не могу предложить свою душу, поскольку, отдав ее вам, я не смогу наслаждаться тем, что буду иметь…

Люцифер тер подбородок, сидя на стуле и смотря в никуда. Он был озадачен.

– Любовник из ада… Скажи мне, Солнышко, неужели на земле так мало мужчин, которые хотели бы подарить тебе любовь, что за ней ты решила спуститься в ад и отдать что-то важное для себя? Может, тебе следует присмотреться?

– Нет, – твердо ответила она, – нет, мне нужен только он.

– Ох, Харон… обольститель женских сердец… Что же мне делать с вами? – мужчина замолчал и погрузился в мысленный поток. Прошло более пяти минут, прежде чем Люцифер снова заговорил, – хорошо, – сказал он, – что ты готова предложить, если не душу?

Виктория молча опустила голову. Она нервно хрустела пальцами, вздыхала, косо глядела на интерьер комнаты.

– Я готова лишиться голоса…

– Голоса? – удивленно переспросил гость. – Где-то я это уже слышал… Ах да, в замечательной детской сказке про Русалочку. Это так романтично! – мужчина встал и внимательно посмотрел на девушку. Затем он перестал улыбаться, да и вовсе нахмурился. – Солнышко, ты что, серьезно хочешь отдать мне голос взамен на то, чтобы я отдал тебе своего лучшего верховного демона-искусителя, и к тому же товарища, жить на землю?

По одной только интонации Виктория догадалась, что предложила глупость.

– Что я еще могу дать, кроме души? – осторожно спросила она.

– Торг? – удивился властелин. – Интересно. Давай, предлагай! Что ещё у тебя еще, кроме души?

Всё, что девушка могла предложить дальше, лишь смешило Люцифера. Он отметал предложения одно за другим. Виктория начинала нервничать, понимая, что сделка вот-вот сорвется. А кто, кроме Люцифера, сможет ей еще помочь?

– Ладно. Спасибо, что развеселила, но я с тобой уже два часа вожусь. Мне пора. Перед тем как уйти, скажу тебе кое-что: то, что ты предлагаешь, мне совершенно неинтересно. Я не коллекционер и не собираю людей по частям. Я довольно принципиален и строго придерживаюсь установленных мною правил. Могу тебе предложить вот что: я заберу твою душу через два года и сохраню тебе жизнь, так и быть. Виктория, послушай внимательно: ты будешь жить, ты сможешь наслаждаться обществом Харона в течение двух лет. После я заберу душу.

– Почему нельзя дать мне всю мою жизнь вместе с душой и забрать ее после смерти в старости? Душа же не стареет, так какая разница, когда вы ее заберете? Два года или семьдесят лет…

– А ты уверена, что доживешь до семидесяти лет? Я и так рискую, отдавая тебе эти два года. Если с тобой что-то случится, то я не успею забрать душу. Она отойдет туда, куда следует, а не мне. Плюс, я не могу позволить Харону быть на земле в течение такого длительного срока. Мое последнее слово, Солнышко: два года, после я забираю душу и сохраняю твою жизнь. Так говори, да или нет?

Девушка насупилась. Два года. Так мало… Семьсот тридцать дней, в лучшем случае семьсот тридцать один, если год високосный…

– Два года… и ни одной женщины больше в его сердце?

– Сердце? У инкуба? Солнышко… Какая же ты забавная. Я предоставлю ему отпуск на два года. Он будет здесь.

Семьсот тридцать дней Харон будет прикасаться к ней, смотреть на нее, целовать… Он будет принадлежать ей. Да черт с этой душой!

– Хорошо. Я согласна, – Виктория попыталась улыбнуться.

– Подведем итог. Я отпускаю Харона и освобождаю его от обязанностей в аду на два года. Через два года я заберу твою душу, сохраняя тебе право на жизнь. Ты будешь жить. Правильно? На это ты соглашаешься?

– Да.

Люцифер усмехнулся и подошел к девушке близко-близко. Они смотрели друг другу в глаза, а тишина прокрадывалась в комнату. Мужчина снял перстень, который на глазах принял размер дна стандартной кружки. Вика смотрела на непонятный атрибут, не понимая, что происходит.

– Позволь, – Люцифер, едва касаясь плеча девушки, снял лямку майки.

– Что происходит? – Вика занервничала, прикрывая плечо рукой.

– Солнышко, ты заключила сделку. Я должен получить подтверждение, – он подтянул ее к себе, крепко обнимая за талию.

– Переспать со мной? – в ужасе спросила она, слегка отбрыкиваясь.

– Да что ты! Разве похоже, что я говорю о сексе? – он прижал ее к себе еще сильнее и окинул взглядом ее лопатку.

Он приложил к обнаженной лопатке свой перстень, и Виктория почувствовала сильнейшую боль, словно на ее теле плавился раскаленный металл. Он прожигал ее кожу, сводя с ума. Виктория вырывалась, пытаясь укротить боль, но Люцифер крепко держал ее.

– Нет, Вика, ты должна выдержать это… Потерпи еще. Я знаю, что это больно, но печать должна появиться на твоем теле как гарантийный знак того, что ты мне должна и наша следующая встреча не за горами…

– Я не могу больше! – Вика завизжала, извиваясь, как уж на сковородке. – Слишком больно! Пожалуйста, прошу вас, остановитесь!

– А разве любить – не больно? – спросил Люцифер, выпуская измученную девушку из своих суровых объятий. – Готово.

Вика опустилась на пол, стирая слезы боли. Мужчина присел рядом на корточки и надел перстень на палец.

– Виктория… Я рад нашему знакомству. Надеюсь, ты тоже. Сегодня третье сентября две тысячи тринадцатого года. Третьего сентября две тысячи пятнадцатого года я заберу твою душу, и печать исчезнет.

– А как вы ее заберете? – робко спросила девушка, прикасаясь к плечу.

– Увидишь! До встречи, Виктория. Мне было приятно иметь с тобой дело.

Люцифер улыбнулся и исчез. Вика вздохнула и внезапно почувствовала невозможную усталость, словно кто-то опустошил ее. У нее едва хватило сил дойти до кровати, чтобы упасть на нее и провалиться в сон.