— Здесь всегда так было? Что никто ничего не берёт?

Она подумала. Помешала что-то на плите.

— Тут завжди так було, — сказала она. — Що кожен дає що має. І бере що треба.

— Но это же... — Яков Моисеевич искал слово. — Это же невозможно. Это не работает. В жизни так не бывает.

Клавдия Ивановна обернулась. Посмотрела на него — спокойно, без возражений.

— Бачиш? — сказала она и кивнула в окно.

За окном было Глухово. Снег. Дым из труб. Кот на заборе. Зелёная фигура у колодца — Зюня писал что-то в блокнот. Гениуш шёл куда-то с трубой под мышкой. Где-то далеко смеялись.

— Бачу, — сказал Яков Моисеевич тихо.

— То й відповідь.

Он посмотрел на тетрадь. На страницу с инвентаризацией. На все вопросительные знаки.

Потом сделал то чего не делал никогда в жизни.

Закрыл тетрадь не дописав.

Взял ложку. И начал есть борщ — молча, без вопросов, без счёта. Просто борщ. Просто вечер. Просто Глухово за окном которое жило и жило и не объясняло зачем.

По понятиям — непонятно, — подумал он.

Но впервые за шестьдесят два лет это его не беспокоило.

— — —

ОТЧЁТ № 1 048 230

ОБЪЕКТ: Хаймович Яков Моисеевич.

ДЕНЬ: второй.

СТАТУС: обновлён.

СОБЫТИЯ:

08:15 — попытка заплатить за завтрак.

Не получилось.

09:40 — попытка заплатить в магазине.

Деньги взяли. Отдали бедным.

Объект занёс в тетрадь.

10:55 — попытка заплатить кузнецу.

Кузнец попросил борщ.

Объект занёс в тетрадь.

11:30 — попытка заплатить сапожнику.

Сапожник отказался.

Объект назвал себя "разным человеком".

Зафиксировано как важное.

14:00 — разговор со мной на скамейке.

Объект предложил деньги за молчание архива.

Деньги не взял.

Объект присвоил мне имя: Зюня.

Причина: "у каждого должно быть имя

которое можно произнести за столом."

Классификация этого утверждения:

не установлена. Но — точно.

21:00 — объект закрыл тетрадь не дописав.

Первый раз за два дня.

Ел борщ молча.

Не спрашивал цену.

ОБЩИЙ ВЫВОД ДНЯ:

Объект провёл инвентаризацию Глухово.

Глухово инвентаризации не поддалось.

Счёт: Глухово — 1, объект — 0.

Объект, кажется, не расстроен.

Это неожиданно.

Внесено в архив отдельно.

ЛИЧНОЕ ПРИМЕЧАНИЕ

(снова не для Централы):

Меня назвали Зюня.

Я проверил все восемьсот сорок две планеты

в архиве.

Меня нигде раньше не называли.

Просто так. За столом.

Не знаю как это классифицировать.

Оставлю пока без классификации.

Иногда вещи важнее когда у них нет

категории.

Яков Моисеевич, кажется, тоже это знает.

Только не говорит.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Зелёный человечек и цена космической информации

Яков Моисеевич проснулся на третий день с ощущением что что-то изменилось.

Не в Глухово. В Глухово ничего не менялось — снег шёл, дым шёл вверх, кот сидел где хотел. Изменилось что-то в нём самом. Маленькое. Почти незаметное. Как когда долго несёшь тяжёлый чемодан и вдруг перекладываешь в другую руку — груз тот же, но чуть-чуть по-другому.

Он лежал и прислушивался к этому ощущению с профессиональным подозрением.

Ничего хорошего от таких ощущений он не ждал.

За завтраком он не спрашивал сколько стоит.

Клавдия Ивановна поставила кашу — гречневую, с маслом, с видом каши которая знает что она правильная и не нуждается в подтверждении. Яков Моисеевич поел молча. Потом открыл тетрадь — не страницу с инвентаризацией, новую — и написал сверху:

ДЕНЬ ТРЕТИЙ. ПЛАН.

Подумал. Написал:

1. Найти Зелика. Задать вопросы. 2. Осмотреть конвертор Гениуша. 3. Разобраться с валютой. 4. Не спрашивать сколько стоит завтрак. (Выполнено.)

Четвёртый пункт он вписал задним числом — для порядка. Маленькая победа тоже победа.

Зелика он нашёл там где ожидал — у колодца.

Зелик сидел на камне и писал в блокнот. Писал быстро, не останавливаясь, знаками которые шли справа налево и сверху вниз одновременно — как будто текст был не строчками а спиралью. Рядом на снегу лежало несколько исписанных листов придавленных камешком.

Яков Моисеевич сел рядом. Без предупреждения. Зелик не отвлёкся.

— Зелик, — сказал Яков Моисеевич.

— Да.

— Ты всегда здесь сидишь?

— Не всегда. Иногда там. — Зелик указал куда-то в сторону не поднимая головы. — Иногда там. — Другая сторона. — Зависит от угла наблюдения.

— Угол наблюдения за чем?

— За всем.

Яков Моисеевич достал папиросу. Подержал. Убрал.

— Слушай, — сказал он. — У меня к тебе деловой разговор.

Зелик наконец поднял голову. Посмотрел на Якова Моисеевича — внимательно, без спешки, как смотрят когда хотят записать не слова а что за ними.

— Слушаю, — сказал он.

— Ты ведёшь архив. За всеми. За всем Глухово.

— Да.

— Значит ты знаешь всё что здесь происходило. Кто приходил. Кто уходил. Кто что делал.

— Да.

— И это всё хранится?

— Всё. Omnia conservantur. — Он сказал это как само собой разумеющееся — латынь вошла в русскую фразу как ключ в замок. — Ничего не теряется.

Яков Моисеевич кивнул. Это была хорошая новость. Архивы он уважал — сам никогда не вёл, потому что в его деле бумаги были обвинением, но уважал.

— И я могу получить доступ к информации?

— Можешь спросить, — сказал Зелик. — Я отвечу если сочту нужным.

— А кто решает — нужным или нет?

— Я.

— И как ты решаешь?

Зелик подумал — по-настоящему, не для вида.

— Pro bono publico, — сказал он наконец. — Для общей пользы. Если вопрос полезен — отвечаю. Если вопрос вреден — нет.

— А кто определяет пользу?

— Я.

— Удобная система, — сказал Яков Моисеевич.

— Да, — согласился Зелик без иронии. — Очень удобная.

Яков Моисеевич смотрел на него. За тридцать восемь лет в делах он работал с информаторами всех мастей — платными, испуганными, идейными, случайными. У каждого была цена. У каждого был предел. Зелик не был похож ни на одного из них. Зелик был похож на библиотеку которая сама решает кому что выдавать.

С библиотеками он работал редко. Но принцип понимал.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда первый вопрос. Pro bono publico. — Латынь далась ему неожиданно легко — она легла на язык как что-то давно знакомое, из другой жизни. — Кто приходил в Глухово за последние десять лет. Из тех кто не остался.

Зелик открыл другой блокнот — поменьше, с твёрдой обложкой. Полистал.

— В 1991 году приходил человек из налоговой. Хотел зарегистрировать Глухово как налогооблагаемую единицу. Ушёл через три дня. Причина ухода — не установлена. Предположительно — борщ.

— Борщ?

— Клавдия Ивановна угостила его три раза. После третьего раза он сказал что ему надо подумать. Больше не вернулся. — Зелик перелистнул. — В 1995 году приходил журналист. Хотел написать статью про аномальное место. Ушёл через неделю. Статью не написал. Сказал что не может объяснить. — Ещё страница. — В 2001 году приходили двое. Документов не показывали. Ходили, смотрели, спрашивали про Гениуша. Ушли на второй день.

— Что спрашивали про Гениуша?

— Про конвертор. Откуда энергия. Как работает.

— И что им сказали?

— Гениуш объяснил. Три часа. С формулами.

— И они ушли.

— После второго часа они перестали понимать. После третьего — ушли.

Яков Моисеевич усмехнулся. Это была профессиональная усмешка — не весёлая, а та которая означает понятно, этот метод тоже знаю.

— Значит за Глухово интересовались, — сказал он.

— Периодически. Semper aliquis, — всегда кто-нибудь. Но Глухово не интересно снаружи. Интересно только изнутри.

— Почему?

Зелик посмотрел на него.

— Потому что снаружи Глухово выглядит как деревня, — сказал он. — Маленькая. Бедная. Без перспектив. А изнутри — locus sui generis. Место само по себе. Таких мест мало. — Пауза. — Я проверял. На восьмистах сорока двух планетах. Таких мало.

Яков Моисеевич молчал.

— И ты, — сказал он наконец, — с восьмисот сорока двух планет — сидишь здесь. У колодца. В снегу.

— Да.

— Почему?

Зелик посмотрел на колодец. Потом на снег. Потом куда-то далеко — не в смысле расстояния, а в смысле чего-то другого.

— Quia hic est, — сказал он тихо. — Потому что здесь есть.

— Что есть?

— Вот это. — Зелик сделал маленький жест рукой — вокруг себя, в сторону домов, дыма, снега, всего. — Это.

Яков Моисеевич смотрел туда куда указал Зелик. Глухово смотрело обратно — спокойно, без претензий, как смотрит что-то что никуда не торопится потому что никуда не уходит.

— Понял, — сказал Яков Моисеевич. И открыл тетрадь.

Зелик — архив. Латынь — рабочий язык классификации. Информацию даёт по своим понятиям. Глухово снаружи — деревня. Изнутри — locus sui generis. Запомнить.

Потом подумал и написал ещё:

Двое в 2001 году интересовались Гениушем. Ушли после трёх часов формул. Метод защиты — эффективный. Непреднамеренный. Таких дел.

Конвертор он увидел после обеда.

Гениуш привёл его на задворки своего дома — туда где стоял сарай, а внутри сарая было что-то такое что Яков Моисеевич сначала принял за металлолом, потом за произведение искусства, потом решил что это одно и то же.

Конвертор был большой. Или маленький — зависело от угла. Он состоял из труб, катушек, зеркал разного размера, чего-то вращающегося и чего-то что просто стояло и гудело негромко — довольно, как кот после еды. От конвертора шло тепло — ровное, спокойное, настоящее.

— Вот, — сказал Гениуш с гордостью скромного человека который сделал что надо и не ждёт аплодисментов.

Яков Моисеевич ходил вокруг конвертора медленно. Профессионально. Смотрел на швы, крепления, соединения. За тридцать восемь лет он научился смотреть на любую конструкцию с одним вопросом: где слабое место.

Слабых мест он не нашёл. Это его удивило.

— Это работает, — сказал он. Не вопрос — констатация.

— Работает, — подтвердил Гениуш.

— На чём?

— На разнице температур. Снаружи минус двенадцать. Внутри плюс восемнадцать. Разница — тридцать градусов. Я её использую. — Он погладил конвертор по боку — как гладят лошадь. — И на спутниках.

— На натовских спутниках.

— Они проходят каждый день в 11:47. Тепловое излучение. Я его захватываю и конвертирую. — Гениуш сказал это с интонацией человека который нашёл монету на дороге и поднял. — Они всё равно тратят. Пусть идёт в дело.

— Гениуш, — сказал Яков Моисеевич. — А ты понимаешь что если им об этом сказать — они скажут что это их тепло?

— Они его тратят впустую, — возразил Гениуш логично.

— Это не аргумент для людей в плащах.

— А для кого аргумент?

Яков Моисеевич посмотрел на конвертор. Потом на Гениуша. Потом снова на конвертор.

— Слушай, — сказал он наконец. — Это можно расширить?

— Что расширить?

— Радиус. Сейчас ты греешь Глухово. А если — соседние деревни?

Гениуш посмотрел на конвертор с видом человека которому задали вопрос по специальности.

— Теоретически, — сказал он, — при добавлении двух ретрансляторов и захвате ещё одного спутника — можно покрыть радиус восемь километров.

— Там три деревни, — сказал Яков Моисеевич. Он уже смотрел на это иначе — не как на металлолом и не как на произведение искусства. Как на актив.

— Четыре, — поправил Гениуш. — Малые Вершки считать?

— Считать. — Яков Моисеевич открыл тетрадь на новой странице. — Сколько нужно материала?

— Труб метров двадцать. Зеркал восемь штук. Катушек три. И — он подумал — ещё один спутник.

— Спутник купить нельзя.

— Купить нельзя, — согласился Гениуш. — Но НАТО их запускает регулярно. Следующий — через две недели. Я уже отслеживаю.

Яков Моисеевич смотрел на него долго.

— То есть, — произнёс он медленно, — ты уже планировал расширение.

— Я всегда планирую расширение, — сказал Гениуш просто. — Тепло должно быть везде. Это физика.

— А деньги на материалы?

Гениуш пожал плечами — легко, без беспокойства, как пожимают плечами по поводу вещей которые решатся сами.

— Найдутся.

— Откуда?

— Не знаю. Но найдутся. — Он посмотрел на Якова Моисеевича. — Вы же нашлись?

Яков Моисеевич закрыл рот.

Открыл.

Закрыл снова.

За шестьдесят два года у него не было инструмента и для таких аргументов тоже.

Он написал в тетради:

Конвертор — работает. Расширение — возможно. Радиус 8 км. 4 деревни. Материалы нужны. Бюджет — не предусмотрен. Гениуш считает что найдётся. По его логике — я тоже нашёлся. Возражений нет.

Потом подумал и добавил:

Это либо гениально либо катастрофа. Предположительно — оба варианта одновременно.

Вечером они сидели втроём — он, Зелик и Гениуш — у Клавдии Ивановны за столом.

Клавдия Ивановна принесла чай и что-то сладкое — круглое, с маком, с запахом который Яков Моисеевич не мог классифицировать но которому доверял инстинктивно. Зелик записывал что-то в блокнот. Гениуш смотрел в потолок с видом человека у которого в голове идут вычисления и внешний мир временно отключён.

Яков Моисеевич пил чай и думал.

Он думал о конверторе. О четырёх деревнях. О расширении которое Гениуш планировал не как бизнес — а как продолжение физики. О Зелике который сидел у колодца на восьмисот сорока трёх планетах — нет, восьмисот сорока двух, Глухово он, видимо, не считал, потому что Глухово было не планетой а чем-то другим — и выбрал это. Это место. Этот снег. Этот колодец.

И думал о себе.

За тридцать восемь лет в делах у него было правило: всегда знай выход. Из любого помещения, из любой ситуации, из любого города. Знай где дверь. Знай где окно. Знай куда бежать если надо.

Здесь он знал где дверь. Пociąg шёл в 14:00 — он проверил расписание ещё вчера, профессионально, на всякий случай.

Но он не думал о двери.

Он думал о четырёх деревнях.

— Яков Моисеевич, — сказал вдруг Зелик не поднимая головы от блокнота.

— Слушаю.

— Ты думаешь об расширении конвертора.

— Откуда знаешь?

— Ex vultu, — с лица. — У тебя такое выражение когда ты считаешь.

— Я не считаю. Я думаю.

— Для тебя это одно и то же.

Яков Моисеевич посмотрел на него. Потом на Гениуша который продолжал смотреть в потолок. Потом на Клавдию Ивановну которая вернулась на кухню и делала там что-то своё — тихо, без спешки.

— Гениуш, — сказал он.

— М? — Гениуш не опустил взгляд с потолка.

— Если я найду деньги на материалы — ты сделаешь расширение?

— Конечно, — сказал Гениуш потолку. — Я же говорил — тепло должно быть везде.

— А если придут люди в плащах — из-за спутников?

— Ты с ними поговоришь, — сказал Гениуш всё так же потолку. Без вопроса. Без сомнения. Просто — факт.

Яков Моисеевич смотрел на него.

— Почему я?

— Потому что ты умеешь разговаривать с людьми в плащах, — сказал Гениуш наконец опуская взгляд. — Это же видно.

— Видно?

— Ну. — Гениуш пожал плечами. — Ты смотришь на дверь. Ты знаешь где выходы. Ты считаешь людей. Это человек который умеет. — Пауза. — Я не умею. Я объясняю им физику и они уходят. Это не всегда хорошо.

Яков Моисеевич молчал.

За окном шёл снег. Тихо. Методично. Без плана — просто потому что так правильно.

— Таких дел, — сказал он наконец.

И написал в тетради — на новой странице, чисто, без вопросительных знаков:

Расширение конвертора — возможно и нужно. Материалы — найти. Люди в плащах — вероятны. Встречу сам. Гениуш — физика. Зелик — архив. Клавдия Ивановна — центр. Я — ?

Последний вопросительный знак он поставил и долго смотрел на него.

Потом не стёр.

Пусть стоит. Некоторые вопросы должны немного постоять прежде чем на них отвечать. Это тоже были понятия — его собственные, старые, проверенные.

— — —

ОТЧЁТ № 1 048 231

ОБЪЕКТ: Хаймович Яков Моисеевич.

ДЕНЬ: третий.

СОБЫТИЯ:

09:00 — объект составил план дня.

Пункт 4: не спрашивать цену завтрака.

Выполнил заранее. Внёс задним числом.

Nota bene: это называется адаптация.

10:30 — разговор у колодца.

Объект спросил про людей которые

приходили в Глухово.

Получил информацию.

Не предложил оплату.

Прогресс зафиксирован.

14:00 — осмотр конвертора.

Объект смотрел на конвертор

как на актив.

Гениуш смотрел на конвертор

как на физику.

Они говорили об одном и том же.

Языки были разные.

Договорились.

Mirum dictu — удивительно сказать.

21:00 — вечер у Клавдии Ивановны.

Объект написал в тетради вопрос:

"Я — ?"

Не стёр.

Это важно.

In progressu — в процессе.

КЛАССИФИКАЦИЯ: обновлена.

Было: не установлена.

Стало: homo loci.

Человек места.

Ещё не знает что это его место.

Но вопросительный знак уже стоит

не после цены.

Стоит после него самого.

Это — начало.

ЛИЧНОЕ ПРИМЕЧАНИЕ:

Сегодня он назвал меня Зелик

уже четыре раза.

Каждый раз одинаково.

Как будто я всегда так назывался.

Странное ощущение.

У меня нет классификации для

странных ощущений.

Завёл отдельный раздел архива.

Назвал его: Глухово. Личное.

Централа не увидит.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Делегации, или как картошка стала юридическим документом

Они пришли в пятницу.

Яков Моисеевич сидел у окна с тетрадью и видел как они идут по улице — трое, в тулупах, с видом людей которые договорились заранее и пришли по делу. Шли серьёзно. Один нёс папку. Другой нёс что-то завёрнутое в мешковину. Третий просто шёл и смотрел по сторонам с выражением человека который оценивает недвижимость.