Он поставил чемодан у стены.

Лёг на лавку которую показала Клавдия Ивановна — широкую, с тюфяком набитым чем-то что пахло летом, укрылся одеялом которое явно было связано человеком у которого было много любви и много свободного времени. За окном шёл снег. В печи тихо гудело тепло.

Пока чисто, — подумал он.

И неожиданно для себя — уснул.

Сразу. Без очереди. Впервые за два года.

— — —

ОТЧЁТ № 1 048 229

ОБЪЕКТ: Хаймович Яков Моисеевич. 62 года.

Вор в законе. Прибыл случайно.

Вышел не на той станции.

СТАТУС: предварительный.

НАБЛЮДЕНИЕ:

06:04 — прибыл на перрон.

Первое действие: осмотр периметра.

Никого не нашёл. Расстроился.

06:09 — познакомился с Гениушем.

Спросил цену обогрева.

Цены не получил.

Занёс в блокнот вопросительный знак.

06:31 — прибыл к Клавдии Ивановне.

Спросил цену борща.

Цены не получил.

Занёс второй вопросительный знак.

06:33 — увидел объект наблюдения (я).

Спросил кто я.

Получил ответ: Зелений.

Счёл ответ недостаточным.

Занёс третий вопросительный знак.

23:47 — уснул.

Впервые за длительный период.

Одеяло Клавдии Ивановны —

классификации не поддаётся.

Внесено в архив отдельно.

КЛАССИФИКАЦИЯ: пока не установлена.

ПРИМЕЧАНИЕ ЛИЧНОЕ (не для Централы):

Объект четыре раза проверил дверь.

Ждал что кто-то придёт за ним.

Никто не пришёл.

В Глухово за людьми не приходят.

Люди приходят сами.

Объект этого ещё не знает.

Но одеяло уже знает.

Одеяло в Глухово всегда знает первым.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Инвентаризация, или цена вещей которые не продаются

Яков Моисеевич проснулся в семь утра и первые три секунды не знал где он.

Это было непривычно. За тридцать восемь лет в делах он просыпался мгновенно — место, выходы, люди, угрозы, всё сразу, без раскачки. Лагерь это закрепил до уровня рефлекса. А здесь — три секунды. Потолок деревянный. Запах борща и чего-то ещё. Тихо.

На четвёртой секунде вспомнил.

Глухово.

Он сел. Огляделся. За окном было серое утро — не мрачное, а такое, как бывает когда небо ещё не решило что из него получится. Снег лежал ровно. Дым из трубы шёл прямо. Кот сидел на заборе и смотрел на небо с видом метеоролога у которого есть мнение но его никто не спрашивает.

Яков Моисеевич взял зелёную тетрадь.

ГЛУХОВО. ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ.

Четыре вопросительных знака смотрели на него со страницы — терпеливо, без обид, как смотрят вопросы к которым ты вернёшься когда будешь готов. Он добавил пятый пункт:

Ночлег — ?

Потом подумал и добавил шестой:

Одеяло — отдельно.

Клавдия Ивановна была уже на кухне. Стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле — методично, без спешки, как человек для которого утро начинается не с будильника а с внутреннего убеждения.

На столе стоял чай. Хлеб. Масло. Три яйца в миске.

Яков Моисеевич сел и посмотрел на всё это хозяйство.

— Сколько? — спросил он.

Клавдия Ивановна обернулась. Посмотрела на него. Потом на стол. Потом снова на него — с выражением человека который вчера уже объяснил но готов повторить из уважения к собеседнику.

— Їж, — сказала она.

— Клавдия Ивановна, — сказал Яков Моисеевич терпеливо. — Я понимаю гостеприимство. Я уважаю гостеприимство. Гостеприимство — это красиво. Но я человек который привык платить. Это не каприз. Это — понятия.

— Їж, — повторила она.

— Вы понимаете что такое понятия?

Клавдия Ивановна посмотрела на него долго — не сердито, не насмешливо, просто долго. Как смотрят на человека который задаёт вопрос ответ на который он уже знает, просто ещё не понял что знает.

— Розумію, — сказала она. — Їж.

Яков Моисеевич посмотрел на яйца. Яйца смотрели на него. Масло молчало с достоинством.

Он взял хлеб.

— Это временно, — предупредил он. — Я разберусь с ценами и заплачу за всё. Суммарно. С процентами за неудобство.

Клавдия Ивановна ничего не сказала. Но в её молчании было что-то похожее на улыбку — не на губах, а где-то глубже, там где улыбки живут когда их не показывают.

После завтрака Яков Моисеевич оделся, взял тетрадь и вышел на улицу.

Надо было разобраться с Глухово. Методично. По-человечески. Он всегда так делал на новом месте — сначала смотришь, потом считаешь, потом понимаешь как здесь всё устроено и кто за что отвечает. Глухово было новым местом. Странным — да. Но место как место.

Он так думал ровно до первого поворота.

Первым делом он нашёл магазин.

Небольшой, деревянный, с вывеской ПРОДУКТЫ написанной от руки — буква У в конце явно была добавлена позже, другим человеком и другими чернилами, как будто кто-то вспомнил про неё спустя время. За прилавком стояла женщина лет пятидесяти — круглая, румяная, с руками которые явно умели и тесто месить и при необходимости вынести человека на улицу.

— Добрый день, — сказал Яков Моисеевич. — Мне бы хлеб, масло и — есть у вас селёдка?

— Есть, — сказала женщина. — Хорошая. Вчера привезли.

— Отлично. Сколько всё это стоит?

Женщина посмотрела на него. Потом за окно. Потом снова на него.

— А вы кто? — спросила она.

— Яков Моисеевич. Приехал вчера. Временно.

— А-а, — сказала она с интонацией человека которому многое стало ясно. — Который не на той станции.

— Уже знаете?

— Та всі знають, — сказала она просто. — Я Параска. Берите хлеб, вон тот, с коркой. Масло вон там, Клавдия Ивановна сама сбивает, лучше нет. Селёдку сейчас заверну.

— Сколько стоит?

Параска задумалась — по-настоящему, с видом человека которому задали неожиданный вопрос.

— Ну... — сказала она.

— Ну? — поддержал Яков Моисеевич.

— Берите так.

— Параска, — сказал Яков Моисеевич терпеливо. — Я не беру так. У меня принцип. За просто так — только воздух, и то я не уверен.

— Так воздух тоже наш, — сказала Параска логично. — Глуховский. Он хороший.

Яков Моисеевич открыл тетрадь. Написал:

Воздух Глухово — бесплатно (?!)

Параска смотрела как он пишет — с интересом и лёгким удивлением.

— Вы записываете?

— Инвентаризирую.

— Это зачем?

— Чтобы понять как здесь всё устроено.

Параска подумала.

— Так здесь просто устроено, — сказала она. — Живут и живут.

— Параска. — Яков Моисеевич закрыл тетрадь. — За шестьдесят два года я ни разу не видел места где просто живут и живут. Везде есть система. Везде есть цена. Везде кто-то кому-то должен. Это закон жизни.

— Так то везде, — согласилась Параска без возражений. — А это Глухово.

Яков Моисеевич смотрел на неё секунд десять.

— Шо я вам скажу, — произнёс он наконец. — Это либо рай либо очень хорошо организованная афера. Я пока не определился.

Параска засмеялась — громко, искренне, всем телом.

— Первый раз такое слышу, — сказала она. — Рай или афера! — И завернула ему селёдку, хлеб и масло. И сунула ещё луковицу — просто так, сверху, как подпись под письмом.

Яков Моисеевич взял пакет. Постоял. Достал из кармана деньги — аккуратно отсчитанные, правильную сумму как он её оценил.

— Вот, — сказал он и положил на прилавок.

Параска посмотрела на деньги. Потом на него.

— Та не надо.

— Надо.

— Та не надо же.

— Параска.

— Ну хорошо, — сказала она и взяла деньги. Яков Моисеевич почувствовал что победил. — Я Клавдии Ивановне отдам. Она на бедных тратит.

Яков Моисеевич остановился у двери.

— Значит я заплатил, — сказал он медленно, — чтобы Клавдия Ивановна кому-то это отдала.

— Ну да.

— То есть я всё равно ничего не купил.

— Купили, — возразила Параска великодушно. — Селёдку купили. Хлеб купили. Масло купили.

— Но деньги ушли на бедных.

— Так у нас бедных немного, — успокоила его Параска. — Долго не задержатся.

Яков Моисеевич вышел на улицу.

Открыл тетрадь. Под воздух бесплатно написал:

Деньги в магазине — принимают. Тратить — не тратят. Уточнить механизм.

Дальше было хуже.

То есть — лучше. Что в данном случае было хуже.

Он зашёл к кузнецу — молодому рыжему парню с руками как две мои биографии — и спросил починить замок на чемодане. Левый, который открывался только если знать характер, но характер в дороге немного сбился.

— Сделаю, — сказал кузнец. — Оставьте, завтра будет.

— Сколько?

Кузнец почесал затылок.

— Ну... принесите потом борщу от Клавдии Ивановны. Если не затруднит.

Яков Моисеевич записал в тетрадь:

Ремонт замка = 1 борщ. Борщ = ? Круговая порука.

Потом он зашёл к старику который чинил сапоги — маленькому, высохшему, с очками на верёвочке и с видом человека который видел всё и давно перестал удивляться. Спросил починить каблук.

— Садитесь, — сказал старик. — Сейчас.

— Сколько стоит?

Старик посмотрел на него поверх очков.

— Вы тот который не на той станции?

— Я уже устал от этого определения.

— Ничего, — сказал старик философски. — Привыкнете. У нас Гениуш три года был тот который в трубу смотрит. Потом ничего, привыкли. Теперь просто Гениуш.

— Сколько за каблук?

— Та ничего.

— Та нет.

— Та да.

Яков Моисеевич посмотрел на него долго.

— Послушайте, — сказал он. — Я понимаю что здесь так принято. Но я не могу принять работу бесплатно. Это против моих понятий. Вы понимаете что такое понятия?

Старик снял очки. Протёр. Надел обратно.

— Понятия, — сказал он задумчиво. — Это когда человек живёт по своим правилам и другим не мешает?

— Примерно.

— Так вот у нас тоже понятия, — сказал старик спокойно. — Только другие. У нас понятие что хорошему человеку помогают. Вы хороший человек?

Яков Моисеевич открыл рот.

Закрыл.

За шестьдесят два года у него не было инструмента для этого вопроса тоже. Хороший человек. Он знал людей которые так о себе говорили — обычно это были самые опасные люди из всех с кем он работал.

— Я разный человек, — сказал он наконец осторожно.

— Разный — это хорошо, — кивнул старик. — Одинаковые скучные. Сидите, сейчас каблук будет.

Яков Моисеевич сел. Открыл тетрадь. Долго смотрел на страницу.

Потом написал:

Валюта Глухово — неизвестна. Предположительно: борщ, доброта, присутствие. Курс не установлен. Центробанка нет. Или есть — уточнить у Клавдии Ивановны.

В полдень он нашёл Гениуша.

Тот сидел на крыше собственного дома и смотрел в трубу — длинную, латунную, направленную в небо.

— Гениуш, — сказал Яков Моисеевич снизу.

— Минуту, — сказал Гениуш не отрываясь.

Яков Моисеевич подождал минуту. Потом ещё одну. Потом достал тетрадь и пока ждал дописал:

Гениуш — на крыше. Смотрит в трубу. Причина — уточнить.

— Всё, — сказал Гениуш и слез с крыши с ловкостью человека который делает это часто и никогда не думает о том что это может быть опасно. — Спутник прошёл. Я записал параметры.

— Какой спутник?

— НАТО. Они тут проходят каждый день в 11:47. Я использую их тепловое излучение для конвертора.

— НАТО знает что вы используете их спутники?

— Нет.

— И как вы думаете — они обрадуются когда узнают?

Гениуш подумал серьёзно.

— Они получают тепло бесплатно, — сказал он. — Мы получаем тепло бесплатно. Все в плюсе.

— Они ничего не получают.

— Они получают удовлетворение от того что их ресурсы используются эффективно, — возразил Гениуш. — Просто они об этом не знают. Но незнание не отменяет удовлетворение.

Яков Моисеевич смотрел на него долго.

— Гениуш, — сказал он наконец. — А вы когда-нибудь думали что кто-нибудь может по этому поводу приехать?

— Кто?

— Ну... люди. В плащах. С вопросами.

— Нет, — сказал Гениуш. — А должны?

— По моему опыту — да.

— Интересно, — сказал Гениуш и записал в блокнот. — По вашему опыту люди в плащах приезжают когда кто-то использует чужие ресурсы?

— По моему опыту — да.

— А к вам приезжали?

— Неоднократно.

— И что было?

— Двенадцать лет, — сказал Яков Моисеевич коротко.

Гениуш записал. Потом поднял голову.

— Но вы же вышли, — сказал он.

— Вышел.

— Значит система не абсолютная.

Яков Моисеевич смотрел на него.

— Гениуш, — сказал он после паузы. — Вы иногда говорите вещи которые трудно опровергнуть.

— Я стараюсь, — сказал Гениуш скромно. — Это физика.

Ближе к вечеру Яков Моисеевич нашёл скамейку у колодца — старую, деревянную, отполированную поколениями людей которым было о чём подумать. Сел. Открыл тетрадь.

Страница была почти полная. Он перечитал.

Борщ — ? Тепло — ? Зелёный у забора — ? Ночлег — ? Одеяло — отдельно. Воздух — бесплатно (?!) Деньги — принимают, не тратят. Ремонт замка = 1 борщ. Валюта — борщ / доброта / присутствие. НАТО — не знают что участвуют. Центробанк — предположительно Клавдия Ивановна.

Он смотрел на этот список долго. Потом оглянулся — рефлекс, привычка, посмотри кто сзади. За спиной была улица. Пустая. Снег. Тишина.

Никого.

Пока чисто.

Он снова поймал себя на этой мысли. И снова она звучала по-другому чем обычно. Не как предупреждение. Почти как — факт.

Рядом на скамейку тихо сел кто-то.

Яков Моисеевич не вздрогнул — он никогда не вздрагивал, это было вопросом профессиональной гордости. Но повернулся быстро.

Зелёный Луdzik сидел рядом и смотрел прямо перед собой. Блокнот у него был такой же как у Гениуша — только меньше, и карандаш другой, и писал он знаками которые на русский язык не переводились.

Они сидели рядом. Молчали.

— Ты за мной следишь, — сказал Яков Моисеевич. Не вопрос — протокол.

— Я наблюдаю, — сказал Зелёный. Голос у него был ровный — без акцента, без интонации, как будто слова шли напрямую минуя всё лишнее.

— В чём разница?

— Слежка — это когда результат нужен кому-то конкретному. Наблюдение — это когда результат нужен архиву.

Яков Моисеевич подумал.

— И кто читает архив?

— Централа.

— Это что такое?

— Организация которая ведёт учёт всего.

Яков Моисеевич посмотрел на него внимательно — профессионально, по старой привычке читать людей. Зелёный сидел спокойно. Без напряжения. Без намерений кроме тех о которых сказал. В людях с такими глазами Яков Моисеевич за тридцать восемь лет встречал два типа: очень опасные и абсолютно безвредные. Третьего не было.

— И что ты написал обо мне? — спросил он.

Зелёный открыл блокнот. Нашёл страницу. Прочитал — ровно, без выражения:

— Объект прибыл случайно. Четыре раза проверил дверь. Спрашивает цены. Цен нет. Реакция: растерянность профессионального уровня. Классификация не установлена.

Яков Моисеевич слушал.

— Растерянность профессионального уровня, — повторил он.

— Да. Вы умеете скрывать растерянность. Но она есть.

— Откуда знаешь?

— Вы четыре раза проверили дверь. Человек который не растерян — проверяет один раз.

Пауза. Снег шёл тихо — методично, без претензий.

— Слушай, — сказал Яков Моисеевич. — А сколько стоит — чтобы ты про меня не писал?

Зелёный повернул голову и посмотрел на него. Долго. С таким выражением как будто вопрос был задан на языке который существует, но Зелёный его не изучал потому что не видел необходимости.

— Не понимаю вопрос, — сказал он наконец.

— Ну. Цена. За молчание. За то чтобы в архиве меня не было.

— В архиве есть все.

— Всё имеет цену.

— Архив — нет.

— Тогда как вы работаете?

— Мы наблюдаем. Пишем. Храним.

— И всё?

— И всё.

Яков Моисеевич смотрел на него.

— Значит, — произнёс он медленно, — ты за мной наблюдаешь, пишешь про меня в архив, и мне с этим ничего не сделать.

— Да.

— И ты не возьмёшь деньги.

— Нет.

— И ты не возьмёшь борщ.

Зелёный подумал.

— Борщ я бы взял, — сказал он. — Не как оплату. Просто борщ хороший.

Яков Моисеевич долго молчал. Потом достал тетрадь. Написал:

Зелёный — наблюдает за всеми. Не берёт деньги. Берёт борщ — но не как оплату. Архив — существует. Централа — существует. Я в архиве. Ничего не поделаешь.

Потом подумал и написал ещё:

Первый за много лет кто говорит правду сразу. Без цены. Уточнить — зачем.

Они ещё немного посидели рядом молча. Зелёный писал свои знаки. Яков Моисеевич смотрел на Глухово которое жило своей жизнью — неторопливо, без его участия, без его понятий, без его цен.

— Слушай, — сказал Яков Моисеевич наконец. — А тебя как зовут? По-настоящему.

— У меня нет имени которое произносится на вашем языке.

— А на другом?

Зелёный произнёс что-то — коротко, три звука которые были не совсем звуки.

— Понял, — сказал Яков Моисеевич. — Я буду звать тебя Зюня.

Зелёный посмотрел на него.

— Почему?

— Потому что у каждого должно быть имя которое можно произнести за столом. Это тоже понятия.

Долгая пауза.

— Хорошо, — сказал Зелёный наконец. И записал что-то в блокнот — впервые за весь разговор с интонацией которая была почти человеческой.

Яков Моисеевич не видел что он написал.

А написал Зелёный вот что:

Объект присвоил мне имя. Без спроса. Без оплаты. Без объяснений. Только потому что так правильно. Классификация по-прежнему не установлена. Но что-то меняется. Зафиксировано.

Вечером Яков Моисеевич вернулся к Клавдии Ивановне.

Сел за стол. Положил перед собой тетрадь. Открыл на странице инвентаризации.

Клавдия Ивановна поставила перед ним борщ — не спрашивая, не объясняя, как ставят солнце на востоке.

— Клавдия Ивановна, — сказал он. — Можно один вопрос?

— Питай.

— Здесь всегда так было? Что никто ничего не берёт?

Она подумала. Помешала что-то на плите.

— Тут завжди так було, — сказала она. — Що кожен дає що має. І бере що треба.

— Но это же... — Яков Моисеевич искал слово. — Это же невозможно. Это не работает. В жизни так не бывает.

Клавдия Ивановна обернулась. Посмотрела на него — спокойно, без возражений.

— Бачиш? — сказала она и кивнула в окно.