ГЛУХО И ЗИМА

или как легко выйти не там, где надо

Том I

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Поезд стоит. Глухо. Зима.

Поезд встал в четыре утра.

Не потому что так было написано в расписании. Расписание в этих местах носило характер скорее философский — то есть указывало направление мысли, но категорически не обязывало к конкретным действиям. Поезд встал потому что впереди была зима. А зима в этих местах была не явлением природы — зима была позицией. Принципиальной и давней.

Яков Моисеевич Хаймович не спал.

Он вообще плохо спал в поездах — слишком много дверей, слишком много чужих шагов в коридоре. Старая привычка. В лагере за такую привычку не платят — она сама платит, каждую ночь, по маленькому счёту который никогда не закрывается. Он лежал на боку, смотрел в тёмное окно и слушал как поезд сначала замедлился, потом вздохнул, потом остановился совсем — с таким звуком, как будто наконец-то.

Яков Моисеевич сел.

Достал папиросу. Подержал в пальцах. Убрал обратно. Курить он бросил ещё в лагере — не потому что вредно, а потому что огонёк ночью виден издалека. Некоторые привычки живут значительно дольше причин по которым они возникли. Это была одна из них.

Шестьдесят два года. Он иногда считал — честно, без скидок на обстоятельства и погоду. Тридцать восемь в делах. Двенадцать в местах лишения свободы, из которых три года он потратил на изучение шахмат и пришёл к выводу что шахматы — игра для людей у которых слишком много времени и слишком мало реальных проблем. И два последних года — в состоянии которое сам он называл хожу и думаю. Куда шёл — не знал. О чём думал — тоже не вполне. Знал только что надо было уехать. Куда — это уже детали. Детали он додумает потом. Если будет потом.

Проводница заглянула в купе. Женщина усталая, в форме которая помнила лучшие времена — причём помнила их явно с обидой.

— Дальше не едем, — сказала она тоном человека которому это уже надоело объяснять. — Пути замёрзли.

— Это я уже понял, — сказал Яков Моисеевич. — Вопрос в другом. Где стоим?

— Глухово.

Он посмотрел на неё. Она посмотрела на него. За окном молчал снег.

— И давно оно здесь? — спросил он.

— Что?

— Глухово.

Проводница посмотрела на него с выражением человека который за двадцать лет работы повидал всякого, но такого — ещё нет. Решила что вопрос риторический и ушла. Яков Моисеевич посмотрел в окно. Потом на чемодан. Потом снова в окно.

— Допустим, — сказал он вслух.

Чемодан промолчал. Он вообще был немногословный чемодан — старый, коричневый, с латунными замками которые открывались только если знать характер. Они друг друга понимали.

На перрон он вышел в шесть утра.

Первое что он сделал — остановился в дверях вагона и посмотрел назад. Вдоль состава. Медленно. Профессионально. Не потому что ждал кого-то конкретного — а потому что за тридцать восемь лет тело само знало: прежде чем выйти, посмотри кто выходит за тобой. Это было правило номер один. Правило номер два было всегда имей правило номер три. Правило номер три менялось по обстоятельствам.

Перрон был пуст.

Снег шёл основательно — по-хозяйски, как человек который знает что никуда не спешит и никуда не опаздывает и вообще здесь главный. Фонарь у входа на станцию покачивался слегка — без ветра, сам по себе, просто из принципа. Из вагонов не вышел никто кроме него.

Чисто, — отметил он автоматически.

Потом поправил: пока чисто. Это была разница которую он всегда соблюдал. Между чисто и пока чисто помещалась вся его биография.

Он взял чемодан и спустился на платформу. Огляделся уже спокойнее — не по привычке, а просто посмотреть.

Глухово смотрело на него снегом.

Дома стояли тихо. Дым из труб шёл прямо вверх — без суеты, без претензий, как показания свидетеля который решил говорить правду и только правду. Где-то за домами светилось одно окно. Жёлтое. Тёплое. Совершенно спокойное — как будто оно всю ночь ждало именно его и нисколько не устало.

Яков Моисеевич смотрел на это окно дольше чем следовало.

Он не мог вспомнить когда последний раз видел окно и подумал тепло — не в смысле температуры, а в каком-то другом смысле для которого у него не было слова и которое он в общем-то никогда особо не искал.

Стрёмно, — подумал он на всякий случай.

Но стрёмно не было. Было — тихо. Он не помнил когда последний раз было просто тихо. В лагере тишина означала что что-то готовится. В делах тишина означала что все всё поняли и ждут следующего хода. Здесь тишина была какая-то третья. Без намерений. Без повестки. Просто — тишина.

Яков Моисеевич не доверял тишине без намерений. Это было подозрительнее любого шума.

— Вы приехали? — раздалось сбоку.

На скамейке у входа на станцию — маленькое деревянное здание с вывеской из которой выпала одна буква и теперь станция гордо называлась ЛУХОВО — сидел молодой человек. Пальто на нём было длинное, серое, явно купленное на вырост лет двадцать назад и с тех пор не сдавшееся. Из пальто торчали в разные стороны уши, шарф, карандаш и блокнот. Смотрел он на Якова Моисеевича с интересом совершенно ненормальным для шести утра — чистым, незамутнённым, почти научным.

— Я сошёл, — уточнил Яков Моисеевич. — Это не одно и то же.

Молодой человек подумал. Кивнул с видом человека которому только что сообщили важный факт. Записал что-то в блокнот.

— Верно, — согласился он серьёзно. — Семантически принципиальное различие.

— Вы что — записываете?

— Я всегда записываю.

— И что вы записали?

— Что вы сошли. Не приехали. — Он поднял голову. — Гениуш.

— Это имя или диагноз?

— Имя. — Пауза. — Хотя некоторые говорят что одно от другого неотличимо. Я проверял — отличимо. Но незначительно.

Яков Моисеевич смотрел на него секунд восемь.

— У вас тут есть где поесть? — спросил он.

— У Клавдии Ивановны есть борщ.

Яков Моисеевич произнёс это слово про себя — борщ — так как другие произносят наконец-то, или всё будет хорошо, или я же говорил с самого начала. Все три смысла одновременно и без очереди.

— Борщ — это уже разговор, — сказал он вслух. — Ведите.

Гениуш встал, поправил шарф который немедленно снова сполз, и повёл.

Они шли по пустой улице. Снег скрипел под ногами — у Якова Моисеевича деловито, у Гениуша задумчиво, как будто они шли по разным улицам но случайно в одном направлении. Гениуш писал в блокнот не глядя на страницу — рука двигалась сама, голова думала о своём, ноги шли куда надо. Три независимые системы в одном пальто.

Яков Моисеевич по привычке читал улицу. Привычка профессиональная — входишь в незнакомое место, смотришь: где выходы, где люди, где можно встать спиной к стене. Переулки — есть. Дворы — есть. Проходные сараи — есть. Люди — нет. Спиной к стене — везде.

Хорошее место, — отметил он.

Потом поймал себя на этой мысли. За тридцать восемь лет хорошее место означало одно — удобное для работы. Здесь он имел в виду что-то другое. Что именно — не понял. Решил вернуться к вопросу позже.

Он оглянулся. Улица была пуста. Их следы в снегу шли ровно — двое, больше никого.

Пока чисто.

— Вы считаете шаги? — спросил Гениуш не поднимая головы.

— Нет. Смотрю кто идёт сзади.

— Сзади никого, — сообщил Гениуш с интонацией человека который записывает показания прибора. — Я проверяю периодически. Для теплового баланса.

— Для какого баланса?

— Отопительного. — Гениуш сказал это просто, как говорят надо зайти на почту или кончился хлеб. — Я хочу обогреть всё Глухово. Используя локальную термодинамику замкнутого пространства и постоянную Хаббла.

Яков Моисеевич шёл и молчал секунд двадцать. Это было профессиональное молчание — когда информация получена, обрабатывается и ждёт своей очереди.

— Постоянную Хаббла, — сказал он наконец. — Это которая для вселенной?

— Да. Но вселенная — частный случай. Глухово — задача интереснее.

— Интереснее вселенной.

— Значительно.

— И сколько берёте? — спросил Яков Моисеевич. — За тепло.

Гениуш остановился. Посмотрел на него с выражением человека которому задали вопрос на языке которого он не изучал но в принципе слышал.

— Берёте? — переспросил он.

— Ну. Цена. Тариф. За обогрев всего Глухово.

— Я не беру, — сказал Гениуш. — Это же тепло.

— Тепло стоит денег.

— Солнце не берёт денег, — возразил Гениуш логично. — А оно греет значительно больше чем я. Пока.

Яков Моисеевич остановился тоже. Они стояли посреди улицы в снегу и смотрели друг на друга — один с блокнотом, другой с чемоданом, оба совершенно серьёзно. Где-то на крыше дремал воробей с видом философа который всё это уже слышал.

— Шо я вам скажу, — произнёс Яков Моисеевич наконец. — Вы первый человек который сравнивает себя с солнцем и при этом не вызывает у меня желания немедленно уйти.

— Это комплимент?

— Это наблюдение. Комплименты стоят дороже.

Гениуш записал что-то в блокнот и они пошли дальше.

Дом Клавдии Ивановны был третьим от угла.

Деревянный, с ставнями, с трубой из которой шёл дым — прямо, спокойно, с достоинством. Забор был крепкий, ворота закрыты, но калитка открыта — как человек который говорит я при деле, но заходи. У забора стояли сани без лошади. Лошади не было, но сани стояли с таким видом как будто она только что отошла по делам и сейчас вернётся.

На санях сидел кот.

Рыжий. Основательный. С видом человека который давно всё решил, со всеми договорился и теперь просто живёт. Кот посмотрел на Якова Моисеевича без удивления — оценивающе, без спешки, как смотрят на нового человека в котором в принципе есть что-то интересное но торопиться незачем.

Свой, — подумал Яков Моисеевич автоматически. И слегка удивился себе.

Гениуш открыл калитку. Она скрипнула — один раз, коротко, как пароль.

— Клавдия Ивановна! — крикнул он. — К нам человек!

— Знаю, — донеслось из-за двери. Спокойно. Без удивления. Как будто человек стоял в списке на сегодня между почистить картошку и протопить печь.

Яков Моисеевич посмотрел на Гениуша.

— Она знает?

— Она всегда знает.

— Я ей звонил?

— Нет.

— Телеграмму давал?

— Нет.

— Тогда откуда?

Гениуш пожал плечами — не потому что это было странно, а потому что для физики здесь всё было объяснимо, просто объяснение занимало страниц пятнадцать и борщ бы остыл.

В доме было тепло.

Не то тепло которое делает батарея — железное, равномерное, ни о чём. Другое. Яков Моисеевич вошёл и остановился в дверях потому что не мог сразу понять откуда оно идёт. От печки — да. Но не только. Ещё от чего-то. Он осмотрел комнату профессионально — быстро, по периметру, с оценкой. Стол. Две лавки. Печь. Буфет со стеклянными дверцами за которыми стояли тарелки с синими цветочками. Фотографии на стене — много, разных лет, смотрят все по-разному но с одним выражением: мы здесь были и нам было хорошо. Кот с саней уже был внутри — как он вошёл, Яков Моисеевич не заметил. Кот устроился у печки с видом человека который ничего не нарушал и даже не думал.

Клавдия Ивановна стояла у плиты спиной к нему. Невысокая, в тёмном платье, в переднике с вышитыми петухами — петухи на переднике имели выражение людей которые тоже всё знают но молчат из деликатности. Руки у неё знали что делать без лишних совещаний.

— Сідай, — сказала она не оборачиваясь. — Борщ стигне.

Яков Моисеевич сел.

Это было против всех правил. Он не садился по первому слову — ни разу за шестьдесят два года, ни при каких обстоятельствах. Сначала смотришь, потом садишься. Это было правило номер один. Он только что его нарушил и даже не заметил как.

По понятиям — непонятно, — отметил он. — Разберёмся.

Борщ появился на столе через минуту. Тёмный, горячий, густой как правда, с пампушкой сбоку — пампушка лежала с таким видом как будто тоже имела мнение но пока не время. Запах был такой что Яков Моисеевич на секунду забыл где находится, кто он такой, и сколько ему лет. Откуда-то пришло что-то очень старое — не воспоминание, не место, просто ощущение. Тёплое. Без цены.

Он его не тронул. Такие вещи лучше не трогать раньше времени.

Съел первую ложку. Потом вторую. Потом третью — уже без остановки, потому что остановиться было физически невозможно. Борщ был из той категории явлений которые не оставляют выбора.

Потом отложил ложку. Посмотрел на Клавдию Ивановну которая теперь сидела напротив и смотрела на него — спокойно, без любопытства, как смотрят на человека которого знают давно и которому не надо ничего доказывать.

— Сколько? — спросил Яков Моисеевич.

— Шо?

— Борщ. Сколько стоит.

Клавдия Ивановна посмотрела на него. Потом на борщ — как будто спрашивала его мнения. Борщ молчал. Она снова посмотрела на Якова Моисеевича.

— Їж, — сказала она.

— Я плачу за еду, — сказал Яков Моисеевич твёрдо. — Всегда. Таких дел — за просто так только сыр в мышеловке. И то — не для мыши. Это я вам говорю как человек который имел дело с обоими.

— З мишоловками?

— И с сыром тоже.

Пауза. Клавдия Ивановна смотрела на него с выражением которое было труднее всего расшифровать — не потому что сложное, а потому что простое. Просто смотрела. Как смотрят на дождь или на огонь — без оценки, без намерения, просто потому что есть.

— Їж, — повторила она. — Потім поговоримо.

За шестьдесят два года у Якова Моисеевича не было инструмента для таких женщин.

Он взял ложку.

Он ел и смотрел в окно.

За окном было Глухово. Снег. Тишина. Забор. Сани с философским котом который снова зачем-то вышел на улицу. Обычная картина обычного зимнего утра в месте куда он не собирался.

И вдруг — у забора напротив — он увидел кое-что.

Кто-то стоял там. Небольшой. Зелёный. Стоял совершенно неподвижно и смотрел прямо на окно — прямо на него, на Якова Моисеевича — с таким выражением которое можно было бы назвать профессиональным интересом если бы Яков Моисеевич мог понять чья именно это профессия. Причём смотрел без стеснения — открыто, методично, как человек который делает работу и не видит причин скрываться.

Яков Моисеевич отложил ложку.

— Кто это? — спросил он тихо. Голосом которым спрашивают когда ответ может быть любым и надо быть готовым ко всему.

Клавдия Ивановна не обернулась.

— Зелений, — сказала она.

— Это я вижу. Кто он?

— Він спостерігає.

— Это я тоже вижу. За кем?

— За всіма.

— И давно?

— Давно.

— И никто ничего?

Клавдия Ивановна наконец обернулась. Посмотрела на Якова Моисеевича с лёгким удивлением — как смотрят на человека который спрашивает зачем нужен нос.

— А шо треба робити? — спросила она.

Яков Моисеевич открыл рот. Закрыл. Подумал. За тридцать восемь лет в делах у него всегда был ответ на вопрос что делать с человеком который за тобой наблюдает. Ответ был конкретный, проверенный и не требовал долгих размышлений. Но здесь этот ответ почему-то не подходил. Он это чувствовал — как чувствуют что ключ правильный но не от этой двери.

— Картина маслом, — сказал он наконец. Не как восклицание — как протокол осмотра места происшествия.

Достал зелёную тетрадь. Старую, с металлической скобкой — такую он носил при себе с тех пор как понял что память удобна но ненадёжна. Открыл на чистой странице. Написал сверху аккуратно:

ГЛУХОВО. ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ.

Два столбца. Слева — УСЛУГА. Справа — ЦЕНА.

Подумал. Написал:

Борщ Клавдии Ивановны — ? Тепло (источник неясен) — ? Обогрев всего Глухово (Гениуш, через вселенную) — бесплатно (?!) Зелёный у забора (наблюдает, причина неизвестна) — ?

Он смотрел на список. Четыре пункта. Четыре вопросительных знака. Один восклицательный — у Гениуша, потому что это было совсем уже ни в какие ворота.

Гениуш заглянул через плечо.

— Вы составляете инвентарь?

— Пытаюсь.

— В Глухово инвентарь не составляется, — сообщил Гениуш с интонацией человека который излагает закон природы. — Глухово — открытая система. Открытые системы инвентаризации не поддаются.

— Всё поддаётся инвентаризации, — сказал Яков Моисеевич. — Это я вам говорю как человек который инвентаризировал вещи которые в принципе не должны существовать.

— Например?

— Например — человеческое терпение. Семь лет на одной шконке.

Гениуш записал это в блокнот с видом человека который получил ценные экспериментальные данные.

Вечером Яков Моисеевич вышел в сени за чемоданом.

В кухне осталось тихо. Гениуш что-то считал. Клавдия Ивановна мыла тарелки — медленно, без спешки, как человек у которого дел много но торопиться некуда потому что дела никуда не денутся.

— Він поїде? — спросил Гениуш тихо. Не отрываясь от блокнота.

Клавдия Ивановна продолжала мыть тарелки. Не ответила сразу — дала вопросу немного постоять, как дают настояться чаю.

— Ні, — сказала она наконец.

Гениуш кивнул и записал. Коротко, деловито — как записывают результат эксперимента который подтвердил гипотезу.

В сенях Яков Моисеевич взял чемодан.

И снова — в четвёртый раз за этот длинный странный день — посмотрел на дверь. Рефлекс. Старый. Посмотри кто за дверью. За дверью была ночь. Снег. Тишина. Глухово спало — тихо, без извинений, как спят люди которым нечего скрывать.

Никого.

Яков Моисеевич постоял секунду.

За тридцать восемь лет никого