Глава 2

Помещение прозябало в вечной полудрёме, изредка вздрагивая бликами под мерцающей потолочной лампой.

Бирюза стоял у зеркала и впопыхах завязывал галстук, постоянно выскальзывавший из рук. На нём был потрёпанный временем коричневый вельветовый костюм и накрахмаленная белая рубашка, подчёркивающая бесформенный живот. Лицо украшали впалые щёки, прямой широкий нос и очки в широкой оправе с выпуклыми линзами, какие носил каждый второй мужчина, страдающий дальнозоркостью. Кульминацией облика служила лысина с редеющими волосами по бокам. Самый простецкий мужичок, ничем не выделяющийся из толпы у входа в театр, но безмерно выделяющийся на своих выступлениях.

Прикрыв за собой дверь гримёрки, Василиса повесила куртку на вешалку и поздоровалась. Поприветствовав её в ответ, мужчина поинтересовался:

— Ну как там? Всё хорошо?

— Угу, одна треть уже заполнена, свет и звук готовы, люди ждут. Только Шляпник из газеты тоже соизволил прийти, — отрапортовала помощница и принялась осматривать полки, что-то ища.

— Я не про это. Удалось передать ключи? Дима успеет в институт?

— Если честно — без понятия, я не его нянька, — ответила она, перебирая вещи труппы. — Но учёба же в его интересах, ведь так?

Поправляя воротник, Виктор Андреевич кивнул и поиграл носогубными складками, широко приоткрыв рот, разминая свою артикуляцию.

— А сигаретами от него не пахло?

— Я не ищейка и не нюхала. Тем более, Диме уже семнадцать, даже если и курит, вам не всё ли равно?

— Но не в квартире же, — небрежно крякнул он, выпятив подбородок в своё отражение. — А ты что там ищешь, «не ищейка»?

— Ничего особенного, — отмахнулась Василиса и, приоткрыв старенький холодильник «ЗиЛ Москва», на миг замерла, после чего вытащила закрытую чекушку водки.

— Так, а ну не юли. Что там?

— Да женщина какая-то просила заговорить воду для мужа. Пьёт, говорит, без перерыва, — бросила ассистентка, выудив из своей сумочки блокнот и ручку.

— Заговорить? Прямо на сцене, что ли? — он широко раскрыл глаза.

— Нет, конечно! — удивилась Василиса и, усевшись за стол, вырвала листок, после чего начала в спешке что-то писать. — Вы же помните: не работаем по одиночным просьбам из зала. Никто из присутствующих не особенный. Уделяем внимание всем, а не кому-то одному. А то нарвёмся на негативный фон. Этого избегаем, всё должно быть по сценарию, — с нотками нравоучения тараторила она, что-то выводя ручкой.

— Да помню я, помню. Поэтому и спросил.

— Вот, — закончила девушка, отбросив ручку на столешницу. — Если что — это от вас. Чекушка с запиской, что заговорили. Ну с наилучшими пожеланиями для супруга Людмилы Павловны, и прочие бла-бла-бла.

— Пф, как-то это безнравственно, не находишь? — пригорюнился Бирюза, застёгивая пуговицы пиджака и расправляя складки рубашки у ремня. — Надо бы воду, раз просили.

— Бросьте, какая вода? Разве алкоголик ей обрадуется? И потом, как мне её нести? Не в кружке же. Бутылок для таких случаев у меня с собой не припрятано, разве что у вас завалялась парочка, — хмыкнула она, сворачивая записку вокруг склянки.

Бирюза промолчал, наблюдая за ней через отражение в зеркале.

Встав рядом, она скользнула взглядом по утреннему макияжу, нанесённому наспех. Едва заметные тени не смазались, аккуратные румяна тоже держались на месте. Но небольшой прыщик под правой щекой в свете гримёрной лампы выглядел куда заметнее, чем в зеркальце домашнего серванта.

Достав из сумочки тюбик «БАЛЕТ», она выдавила аккуратную каплю на подушечку указательного пальца и замазала щёку. Коварное покраснение скрылось под тёплым оттенком тонального крема, а обоняние уловило лёгкий цветочно-пудровый аромат.

— Мы готовы? — обернулся мужчина, щёлкнув каблуками туфель. — Пять минут до старта.

— Я — да, а вы?

Тот кивнул и направился к выходу в коридор. Ассистентка последовала за ним, морально готовясь к представлению, где ей требовалось первой выйти к публике и объявить маэстро.

— Ты как, у кулис будешь или со всеми? Я бы хотел, чтобы ты села на задних рядах, мне так комфортней.

— Ну-у, — протянула она, на секунду призадумавшись. — Только если пообещаете не выделять меня перед залом и не рассказывать байки про экстрасенсов.

Профессор пробурчал что-то нечленораздельное и спустя пару секунд согласился, одобрительно подмигнув. Помощница улыбнулась и дала напутствие:

— Сегодня хороший зал, всё пройдёт как по маслу. Только не забывайте: голос грубее, спина прямее, плечи расправить. Вы не на кафедре, перед вами не студенты.

— Да что ты, ну? Как с ребёнком, ей-богу, — цокнул он языком. — Не первый раз, я всё помню и знаю.

— Знать-то знаете. А как в азарт войдёте, то забываете про осанку и понижаете голос, бормочете. Просто напоминаю.

— Тебе бы снова старостой в балетный кружок при институте. А то как выпустилась, теперь некого гонять, кроме меня. Ну или замуж, на худой конец. Как раз через полтора года аспирантуру закончишь, родишь ребёнка и займёшься делом, а не будешь старика строить.

— Я и так при деле. Работа — тот ещё муж и ребёнок. А вы — мой вечный полигон для отработки приёмов. Да и балет — дело прошлое и детские забавы.

Он заразительно рассмеялся.

Сцена уже виднелась впереди. Ассистентка перевела дыхание и шагнула к центру. Свет стал ярче, собрался в белый круг и выхватил стойку с микрофоном. Ещё секунду назад перешёптывавшийся зал замер, и все взгляды устремились на неё.

Василиса приподняла подбородок, подалась вперёд и приблизила губы к микрофону, встав на мыски. Стойка подогнана под профессора — для её роста в сто шестьдесят пять сантиметров чуть высоковата, но не критично.

— Уважаемые дамы и господа. Меня зовут... — начала девушка и сразу осеклась.

На полуслове её прервали громкие хлопки и свист, неожиданно сбив с ритма. Она смущённо повернулась в сторону звука. Хлопали и свистели подсадные. Первым начал Лёша в лиловом пиджаке, лучезарно улыбаясь ей. Остальные быстро подхватили, и вскоре весь зал наполнился воодушевлённым гулом сотен голосов.

Недобро покосившись на товарища по институту, а затем бросив осуждающий взгляд на Бирюзу, Василиса постаралась сохранить маску очарования.

Ну старый жулик, даже здесь подсуетился. А тебе, Лёша, я потом выскажу. Будешь у меня процент просить, так я тебе фигу с маслом выпишу.

Наконец-то шум стих, и протеже смогла продолжить:

— Благодарю вас! Но давайте прибережём аплодисменты для того, кто этого действительно заслуживает. — Девушка заулыбалась и, поклонившись публике, перевела взгляд на маэстро.

Его лик засиял светом, вперемешку с хитрой и удовлетворённой гордостью.

Помощница вновь обратилась к зрителям:

— Уважаемые дамы и господа, мы рады видеть вас на десятом официальном выступлении великого народного целителя, человека, который дарит нам надежду, заботу и, главное, забирает нашу боль!

Сделав полшага назад и взметнув руки в стороны, она громогласно произнесла:

— Прошу, поприветствуйте на этой сцене неподражаемого профессора точных наук и наук, недосягаемых взору, проводника астрального и глубинного — Виктора Андреевича Бирюзу!

Зал взорвался аплодисментами. Маэстро вольготно вышел на сцену с прямой осанкой, отвешивая поклоны.

Василиса ретировалась к краю сцены, спустилась по ступенькам и прошла до задних рядов. Сев посередине, ассистентка достала чекушку и окликнула женщину, поглощённую представлением.

— Уважаемая, — сквозь гул позвала Василиса.

Та, вся очарованная фигурой мужчины, не обращала никакого внимания. Помощница прокашлялась и щёлкнула пальцами над ухом Людмилы Павловны, в надежде привлечь её внимание. Ответа не последовало. Не дождавшись реакции, она потрепала за плечо.

— Людмила Павловна! Ваша зачарованная водка.

Дама с перегаром повернулась, не убирая с физиономии счастливой восторженности.

— Ой, Василиса Егоровна, не заметила вас, извиняюсь, — выпалила та и, потянувшись к бутылочке, опешила. — Погодите, товарищ Бирюза водку зачаровал, не воду? Вот те раз!

— Водку, водку. Не переживайте — целебная. От неё с белкой точно не подружитесь.

— Ну конечно, что это я, — пробормотала та, и едва коснулась пальцами заветной склянки, как девушка отдёрнула кисть.

— Только, прошу, учтите, досталась непросто. Сами понимаете, дефицит после антиалкогольной кампании. Пришлось взять из запасов труппы, утащила без спроса. Какой-то артист недосчитается. Неловко будет. Поэтому, если сможете, подкиньте ещё немного рублей, чтобы я компенсировала.

Приуныв, Людмила Павловна хотела что-то сказать, но замялась и, порывшись в кармане, выудила мелочь, протягивая её ассистентке. Учтиво кивнув и передав склянку, Василиса направилась в самый конец, откуда удобнее наблюдать за представлением.

Устроившись у прохода и положив сумочку на соседнее кресло, помощница заметила, как Людмила Павловна открутила крышку и залпом осушила чекушку, отложив спасение мужа до лучших времён.

С губ сорвался едкий смешок.

Тем временем зал постепенно затихал, а профессор стоял в ожидании, когда публика утихомирится. Но в моменте, то ли залюбовавшись на людей, то ли витая в облаках собственного великолепия, замер больше положенного. Василиса мигом вскинула руку над головой и сделала движение кистью.

Бирюза заметил и, тут же прокашлявшись, ожил.

— Дорогие мои... — начал он низким, округлым голосом, не глядя прямо, а как бы скользя по собравшимся. — Я рад видеть вас здесь. Это — не просто встреча. Это — работа. Работа над собой, над телом, над душой.

Каждое слово звучало, как отдельная капля, медленно стекающая по стеклу. Где-то на втором ряду вытирала глаза старушка. Кто-то подался всем телом к сцене и готовился вобрать в себя дары свыше.

— Мы пришли не за чудом. Мы пришли за истиной. А истина, друзья мои, проста. Тело ваше — сосуд. А боль в нём — это память о страданиях.

Он подошёл ближе к микрофону и прокашлялся сильнее, но в этот раз с хрипом в лёгких. Кашель нарастал с каждым мгновением.

— Мы вытесним вашу боль и страхи, — он попытался продолжить, но получилось скудно. Очень.

У Василисы остановилось сердце. Она заметила, как профессор машинально потянулся к своему карманному платку, а Шляпник приободрился, начав строчить что-то в блокноте.

Момент застыл. Девушка подскочила и крикнула на всё помещение с фальшивой иронией:

— Виктор Андреевич, других лечите, а от сегодняшней погодки не увернулись! Про себя тоже не забывайте!

Этот экспромт предоставил кратковременную паузу. Собравшиеся прервали тишину и рассмеялись, оборачиваясь в её сторону. Помощница смотрела прямо на Бирюзу. Тот не достал платок, поднёс рукав пиджака к губам и незаметно протёр их, пока люди глазели на Василису.

— Спасибо, спасибо, моя дорогая! Ты как всегда права! — вернулся мужчина, сумев побороть приступ. — Давайте же начнём!

Зрители с позитивом захлопали в ладоши.

Опустившись на своё место, ассистентка вцепилась в подлокотники акульей хваткой, пытаясь успокоиться.

Целитель вещал, притягивал взгляды и вновь стал собой. Шляпник раздосадованно сгорбился.

Ладно, ничего страшного, вроде бы пронесло.

Интонация у маэстро выровнялась и стала сдержанней, но с нажимом. Плечи расправлены, подбородок приподнят, глаза пылают.

— Сегодня здесь, среди вас, есть те, кто не может спать. Кто устал от всепоглощающей боли. Поднимите руку.

Руки, ожидаемо, взлетели ввысь.

— Я вижу, знаю и помогу. Сейчас, когда я скажу, вы закроете глаза. Только по моей команде, только вместе. Потому что исцеление — это не магия. Это наша воля и сплочённость. Закройте же ваши глаза.

И все подчинились. Начался сеанс сближения. Своеобразная коллективная медитация, призванная объединить людей и подстроить под единый темп.

Дальше началась работа по плану: с болью, страхами, болезнями и прочим занудством.

Прошло минут двадцать. Настало время «водных процедур», как называла их Василиса.

Мужчина перешёл на полушёпот. Слова ложились на публику, как мёд на воспалённое горло, мягко и успокаивающе.

— У многих с собой вода. Обычная, но способная запоминать и очищать. Сколько боли вы отдали и пережили?

Из рядов крикнули:

— Много! Много!

— Да, да, я знаю! Сегодня вода, первородный источник жизни, услышит меня. А затем передаст вам свою силу! Просто поднимите её вверх. — Он обвёл руками пространство.

Банки, бутылки, гранёные стаканы — всё это поднялось над головами. Туман у сцены включили аккурат под конец фразы.

Но где свет? Забыли?

Посмотрев на проекторы, ассистентка чуть привстала и бесшумно пощёлкала пальцами, привлекая внимание техника. Тот сразу заметил её знак, и по залу пробежали вспышки проекторов, имитируя едва уловимое мерцание.

Сработало, вдохи стали чаще и глубже.

— Я говорю с этой водой, — заявил Бирюза торжественно. — Я вложу в неё вашу веру. Вашу боль и вашу силу.

Он наклонился к микрофону и сказал:

— Пусть она станет новой. Чистой.

И начал. Не громко. Не по-русски. Странными словами, местами с шипением и клокотанием. Перешёл на невнятное бубнение, стал затихать и замолчал под конец. Профессор, сам того не замечая, принялся водить руками по воздуху, как дирижёр без оркестра.

Девушка выругалась про себя.

Ну зачем так делать, Виктор Андреевич? Вы ведь не Чумак, в конце концов. Нельзя молчать! Такие фокусы не внушают доверия!

Маэстро приоткрыл один глаз, осознавая, что тишина стала некомфортной. Своевременно уловил гневный взгляд ассистентки и издал низкий горловой звук, заполняющий ряды. Помощница вздохнула и осуждающе покачала головой, решив в гримёрке припомнить ему привычную оплошность.

Выступление продолжилось. Через какое-то время переключились на разговоры. С каждым словом, как казалось, зал утяжелялся. Так и задумано, ведь впереди момент разрядки, а сейчас — прелюдия.

Целитель снова вышел вперёд, ближе к зрителям.

— Я вижу, — начал он, глядя поверх голов. — Ещё не всё. Сейчас я попрошу подняться только тех, кто чувствует боль в спине, в шее, в суставах. Только их. Выйдите и встаньте перед сценой. Остальные — наблюдайте.

По залу прошёл лёгкий гул, люди начали подниматься. Подсадные утки встали чуть позже остальных. Их лица оставались напряжёнными и сосредоточенными; одни прижимали руки к пояснице, другие растирали плечи, недвусмысленно изображая боль.

— Встаньте плечом к плечу и соединитесь с соседями за руки, почувствуйте сплочённость друг друга. Прямо сейчас я коснусь вас голосом.

Перед сценой собралось около двух десятков человек. Статисты встали вперемешку с обычными посетителями. Через пару минут выстроилась шеренга, сомкнувшаяся в единый замок.

Приподнявшись со своего места, девушка наклонилась вбок и подала технику едва заметный знак. Тот сразу же повернул что-то на своём пульте.

Сделав глубокий вдох, профессор медленно и с нажимом выдохнул в микрофон. Акустика изменилась, в голосе появилась лёгкая реверберация. Эхо покатилось по помещению.

— Уходи боль, уходи тяжесть.

Сценическая пауза.

— Я здесь, и моё слово лечит!

Первым пошёл Лёша. Он выставил ногу вперёд, а Василиса с кинематографичной неторопливостью сложила пальцы в импровизированный пистолет, нацелившись на товарища по университету.

Пиф-паф!

Парень чуть качнулся и словно отключился. Колени его подогнулись, он повалился вперёд, потянув за собой стоящих рядом.

Остальные подсадные, как по команде, зашатались и повалились следом, утягивая всю цепочку за собой. Шеренга людей с грохотом рухнула на пол, пока остальные зрители остолбенели на своих местах.

Загудело. Сначала тихо. Потом всё громче, пока звон в ушах не начал пробирать до костей и самого сознания. Где-то в середине поднялась женщина, держась за грудь и чуть ли не рыдая. За ней тут же вскочил старик, потом ещё один. А потом — бум!

Крики, овации, возгласы, мольбы о помощи и восторг. Ряды заходили ходуном из стороны в сторону. Помещение от пола до потолка наполнилось невероятным напряжением и энергетикой. Каждый хотел прикоснуться к чуду. Убедиться, что оно реально.

Василиса блаженно наблюдала, как журналиста из газеты, вжимавшегося в кресло, раскачивают то туда, то сюда. Она прижала кулак к губам, ухахатываясь про себя.

Ну, соколик, хоть шляпу на голове удержал. Пока я здесь — шоу идёт по моему сценарию!

Бирюза сохранял неподвижность, этого было более чем достаточно.

Вот он, тот самый момент, оставляющий нужное послевкусие. Тот, что заставит народ говорить об этом снова и снова.

Шляпник, всё ещё пытаясь что-то записывать в этом хаосе, трясся, как электрический вентилятор на последних оборотах. Лица его разглядеть не удавалось, но по сгорбленной фигуре и резким движениям нетрудно догадаться: сеанс прошёл на ура!

Сцена продолжала работать как часы, а целитель с наигранной усталостью попросил:

— Садитесь. Всё. Достаточно.

Люди подчинились, постепенно затихая, но не погаснув. Шёпот расходился по залу, как прилив волны, а маэстро выдохнул и мельком глянул на девушку. Василиса послала ему воздушный поцелуй, не отводя лукавого взгляда.

Сеанс самообмана подошёл к концу. Овации, вперемешку со слезами, разносились под сводами, провожая уже ушедшего мужчину. Ассистентка сидела и вкушала этот миг. Народ, не желая осознавать, что всё закончилось, нехотя покидал театр, придерживая свои банки с водой.

Когда публика разошлась, а последний посетитель прикрыл за собой двери, Василиса направилась к подмосткам.