Цитаты из книг автора «Daniel H. Pink»

В тот год поздним летом мы стояли в деревне, в домике, откуда видны были река и равнина, а за ними горы»[13]. Литературно подкованный читатель наверняка узнал первую фразу романа Эрнеста Хемингуэя «Прощай, оружие!». На первые строки художественных произведений возлагается невероятно ответственная и трудная задача: они должны зацепить читателя и увлечь его. Вот почему они настолько тщательно выверены и так надолго запоминаются. (Не верите? Тогда зовите меня Измаил). А что насчет последних строк? Заключительные слова произведения не менее важны и столь же достойны благоговения. Последние строки способны поднимать дух и кодировать — резюмировав тему, разрешив вопрос, заставив историю засесть в голове у читателя. Хемингуэй признавался, что переписывал концовку романа «Прощай, оружие!» как минимум 39 раз. Вот один несложный способ оценить могущество концовок и совершенствовать свое умение создавать их: возьмите с полки какую-нибудь из своих любимых книг и откройте ее на последней странице. Прочитайте заключительные строки. Еще раз перечитайте. Задумайтесь над ними. Может быть, даже заучите наизусть. Могу порекомендовать вам несколько моих самых любимых финалов. «Оставшиеся снаружи переводили взгляды от свиней к людям, от людей к свиньям, снова и снова всматривались они в лица тех и других, но уже было невозможно определить, кто есть кто»[14]. Джордж Оруэлл. Скотный двор «“Это несправедливо, нечестно!” — закричала миссис Хатчисон, но кольцо вокруг нее уже сомкнулось». Ширли Джексон. Лотерея «Ибо теперь он постиг то, что знал Соломон: надо лишь отдаться воздуху, и он тебя подхватит »[15]. Тони Моррисон. Песнь Соломона «Где-то далеко от всего и всех я неслышно погрузился в мимолетный сон»[16]. Харуки Мураками. Хроники заводной птицы «Так мы и пытаемся плыть вперед, борясь с течением, а оно все сносит и сносит наши суденышки обратно в прошлое»[17]. Фрэнсис Скотт Фицджеральд. Великий Гэтсби А что насчет заключительной фразы романа «Прощай, оружие!» — той самой, которая в конце концов устроила Хемингуэя? «Немного погодя я вышел и спустился по лестнице и пошел к себе в отель под дождем»[18].

Что же касается влияния финалов на наше поведение и здравомыслие, то тут есть как хорошие, так и плохие новости. Начну я, разумеется, с плохих. Помогая нам с кодировкой, концовки иногда могут путать нашу память и затуманивать восприятие акцентированием финальной части в ущерб всей полноте явления. Теперь о позитивном значении финалов. Они способны помочь нам взбодриться на пути к цели и вычеркнуть из своей жизни необязательное и второстепенное. И еще они могут быть духоподъемными: не просто веселить, а внушать более сложное и сильное чувство, от которого щемит сердце. Финалы, концовки и кульминации говорят о человечестве нечто очень важное: в конечном итоге нам непременно нужен смысл.

вдохновения, мимолетную причастность к высшему, возможность получить нужное, отказавшись от желаемого

Исследователи установили, что в основе значимости концовки лежит одна из наиболее сложных человеческих эмоций — пронзительная смесь радости и грусти. Для выпускников и всех остальных самые яркие концовки становятся трогательными, потому что это сообщает им значимость. Единственной причиной, по которой мы упускаем это сочетание из виду, является то, что оно не сообразуется с физикой эмоций. Небольшое количество грусти, добавленное в момент полного счастья, возвышает, а не принижает величие момента. «Щемящее чувство, трогательно сочетающее в себе радость и грусть, судя по всему, свойственно опыту окончания», — отмечают исследователи. Лучшие финалы не веселят нас. Вместо этого они дают нечто значительно более ценное — неожиданный прилив

Киносценаристы прекрасно понимают значение духоподъемных концовок, но при этом им известно также и то, что самые лучшие финалы не всегда представляют собой хеппи-энды в традиционном понимании. Часто, подобно последней шоколадке, они несут одновременно и радость, и печаль. «Создать хеппи-энд может любой: просто дайте своим персонажам все, чего они хотят», — говорит Роберт Макки, известный киносценарист и теоретик сценарного мастерства. — Истинный художник выдает нам обещанные переживания… но в ракурсе неожиданного прозрения»32. Это часто проявляется в том, что в итоге центральный персонаж осознает эмоционально многогранную истину. Джон Огаст, написавший, среди прочих, сценарий фильма «Чарли и шоколадная фабрика», считает, что эта более тонкая форма духоподъемности является секретом успеха таких лент компании Pixar, как «Вверх», «Тачки» и трилогия «История игрушек». «В каждой картине Pixar главный герой достигает вожделенной цели и только тогда понимает: это не то, что ему нужно. Обычно подобная ситуация заставляет главного героя отказаться от желаемого (дом, Кубок Поршня, внимание Энди), чтобы получить действительно необходимое (настоящего, но неожиданного компаньона, настоящих друзей, жизнь в окружении единомышленников)»33. Подобная эмоциональная многогранность оказывается главным элементом многих духоподъемных финалов. Уже упоминавшиеся ранее исследователи Хэл Хершфилд и Лора Карстенсен объединили усилия с двумя другими учеными, чтобы выяснить, что придает концовке значимость. Они провели эксперимент, в ходе которого опрашивали выпускников Стэнфордского университета, что те ощущали в день получения диплома. Одной группе они выдали такую инструкцию: «С учетом ваших текущих переживаний оцените, пожалуйста, степень испытываемых эмоций из списка». (К инструкции прилагался перечень из 19 пунктов.) В инструкцию для другой группы было добавлено предложение, призванное подчеркнуть значение того, что нечто заканчивается: «Вы — выпускник, и сегодня ваш последний день в качестве студента Стэнфордского университета. С учетом этого оцените, пожалуйста, степень испытываемых эмоций из списка»34.

Так, Эд О’Брайен и Фиби Эллсуорт, социальные психологи из Мичиганского университета, решили выяснить, как концовки влияют на суждения людей. Для этого они набрали полную сумку шоколадок Hershey’s Kisses и отправились в оживленную часть университетского кампуса в Анн-Арборе. Там они поставили столик и сообщили студентам, что проводят дегустацию новых сортов шоколада, включающих ингредиенты местного производства. Потихоньку вокруг стола собрался народ. Ассистентка, не знавшая об истинной цели опыта О’Брайена и Эллсуорт, достала из мешка шоколадку и предложила одной из девушек оценить ее вкус по десятибалльной шкале. Затем со словами «А теперь попробуйте следующую» она вручила ей еще одну, также попросив оценить вкус. После чего лаборантка и участница эксперимента проделали то же самое еще трижды, доведя количество съеденных шоколадок до пяти. (Дегустаторы не знали, сколько всего шоколадок им предложат попробовать.) Главное в опыте происходило непосредственно перед дегустацией пятой шоколадки. Одной половине участников лаборантка говорила: «А теперь следующая», а другой: «И, наконец, последняя». Испытуемые, узнавшие, что пятая шоколадка для них последняя, сообщали, что она понравилась им, значительно чаще тех, кому говорили, что она просто следующая. Мало того, она вообще казалась им значительно вкуснее всех остальных продегустированных: 64% участников эксперимента объявляли последнюю, пятую шоколадку самой лучшей, тогда как в другой группе этот показатель составил лишь 22%. «Участники дегустации, которых предупредили, что они пробуют самую последнюю шоколадку, предпочитали ее прочим и в целом оценивали весь опыт как более приятный по сравнению с теми, кто думал, что пробует очередной продукт»31.

Сообщать о суровых выводах по итогам аттестации неприятно, поэтому мы переходим к ним плавно, сперва продемонстрировав свои добрые намерения и заботливо подсластив горькую пилюлю. Конечно, мы интуитивно понимаем, что сами хотели бы сначала услышать плохую новость. Но почему-то не принимаем в расчет, что вздрогнувший в ответ на наше двойственное вступление собеседник чувствует то же самое. Человеку хочется побыстрее избавиться от тяжелой части и закончить разговор на более утешительной ноте. Как писали двое исследователей этой темы: «Наши выводы предполагают, что врачи, учителя и супруги… плохо умеют доносить до собеседника хорошие и плохие новости, поскольку забывают, в каком порядке предпочли бы сами их узнавать, если бы ситуацию перевернули»29.

У меня есть две новости: хорошая и плохая». Вам, несомненно, случалось так говорить. И родителям, и учителям, и врачам, и писателям (в попытках оправдаться перед издательством за сорванные сроки) приходится доносить до собеседника отчасти хорошую, а отчасти неприятную информацию, предваряя сообщение этим двойственным вступлением. Но с какой части информации начать? Сначала хорошая новость, а потом плохая? Или наоборот? Как человек, которому приходится сообщать неоднозначные новости чаще, чем хотелось бы, я всегда начинал с позитива. Мое чутье подсказывало, что сначала лучше подстелить перинку, чтобы смягчить удар. Увы, мое чутье было в корне неправо. Чтобы понять почему, давайте поменяемся местами. Представьте, что принимающей стороной моих неоднозначных известий являетесь вы и в качестве довеска к вступлению про хорошие и плохие новости получаете мой вопрос: «С какой из них мне лучше начать?» Задумайтесь об этом на минутку. Скорее всего, вы предпочтете услышать сначала негативную информацию. Целый ряд исследований, проводившихся на протяжении нескольких десятилетий, показал, что примерно 80% людей «предпочитают начать с проигрыша или негативного результата, а заканчивать выигрышем или позитивным результатом, а не наоборот»28. Предпочтения эти одинаково справедливы и для пациента, ожидающего результаты анализов, и для студента, ожидающего экзаменационной оценки: сначала плохая новость, а потом хорошая.

Мы корректируем свои контакты, исключая из них бесполезные. Мы хотим провести остаток лет в небольшом тесном кругу людей, отвечающих повышенным требованиям26. На подобные корректировки нас может сподвигнуть не только возраст как таковой, но и любого рода финал. Так, сравнивая студентов первого и последнего курсов, Карстенсен выяснила, что выпускники университетов, подобно своим бабушкам и дедушкам в возрасте за семьдесят, сокращают круг общения. Собираясь сменить работу или переехать в другой город, люди корректируют свои контакты, поскольку время их пребывания в данном окружении подошло к концу. Этот эффект вызывают даже политические перемены. По данным исследования населения Гонконга, проведенного за 4 месяца до его перехода под юрисдикцию КНР в 1997 г., свой круг знакомств сокращали и молодые, и пожилые люди. Интересно, что верно и обратное: отдаление временного горизонта удерживает людей от такого рода корректировок. Карстенсен провела опыт: она предлагала людям «представить себе, что врач проинформировал их о том, что благодаря новейшему открытию в области медицины они проживут на 20 лет дольше». В этих обстоятельствах ни пожилые люди, ни молодежь не были склонны сужать круг общения27.

начинает сужаться, но внутренний остается почти неизменным. Затем, начиная с середины и до конца седьмого десятка, внутренний круг постепенно опережает внешний по количеству присутствующих в нем людей. Инглиш и Карстенсен установили, что «по мере старения участников наблюдалось снижение числа второстепенных партнеров… при выраженной стабильности числа близких социальных партнеров в конце жизни». Однако знакомые из внешнего и среднего кругов не просто незаметно исчезали со сцены в третьем акте. По выражению ученых, «их активно убирали». У пожилых людей меньше друзей и знакомых не в силу внешних обстоятельств, а потому, что они начали процесс «активного сокращения, то есть удаления второстепенных партнеров, общение с которыми не имеет особого эмоционального значения»23. Карстенсен начала разработку этой темы в 1999 г., опубликовав (в соавторстве с двумя своими бывшими студентами) статью под названием «Воспринимая время всерьез». Вот что она там писала: «По ходу жизни люди все больше понимают, что время в определенном смысле “истекает”. Многие социальные контакты начинают казаться несущественными и банальными по сравнению с постоянно углубляющимися связями с существующим ближайшим окружением. Становится все более важным сделать “правильный” выбор, не растрачивая время на то, что вряд ли когда-то окупится сторицей»24. Карстенсен назвала свою теорию «социоэмоциональной избирательностью». Она утверждает, что восприятие времени формирует жизненные ориентиры и, соответственно, целеполагание людей. Когда время представляется огромным и безграничным, как в первом и втором актах жизни, люди ориентируются на будущее и преследуют «цели, связанные со знанием». В надежде получить нужную информацию и завязать полезные в будущем знакомства формируется широкая и просторная сеть социальных связей. Но с приближением горизонта, когда будущее становится короче прошлого, представления меняются. Хотя многим кажется, что пожилые люди тоскуют по былому, труды Карстенсен свидетельствуют о другом. «Важнейшее возрастное различие в восприятии времени касается не прошлого, а настоящего», — заключает исследовательница25.