Глава 5

Ладно, решила я. Все эти мексиканские страсти позже, они сейчас не так и важны. Главное, что я знаю, где найти кормилицу для малыша, но для того чтобы привести ее – ее и всех, кто захочет сюда перебраться – я должна убедиться, что дом безопасен и выдержит возможный штурм. Что мы не окажемся тут в ловушке.

Я подошла к окнам. Часть была забрана ставнями, часть нет, я присмотрелась – в чем причина и могу ли я как-то закрыть окна, желательно изнутри. Оказалось, что нет, ставни можно закрыть, находясь в доме, но и сорвать их с улицы не составит труда.

– Кто этот Лазарь? – спросила я, переходя к следующему окну. – Сколько человек здесь жили?

И что могло понадобиться тем троим? Последний, кого я видела выходящим отсюда, шел с пустыми руками. Те двое, вероятно, что-то унесли.

– Бакалейщик, но вообще торговал питейными травами, – Люсьена ходила взад-вперед, укачивая малыша. Он хныкал, периодически начинал плакать, но замолкал, значит, был не голоден и не так уж его беспокоило то, что его потащили куда-то из уютной кроватки. – Он сбежал вместе с женой и матерью, бросил все, ну, может, самое ценное и забрал. Денег у него было много, это да.

Три человека – очень плохо. Три человека – мало для того, чтобы в доме было достаточное количество запасов. Бакалея, если она была, растащена, пустых полок полно. Я осмотрела все окна, так и не приняв решение: безопасно здесь оставаться или нет? Окна можно забаррикадировать, если я найду чем.

– Слуги у него были? – я все-таки подошла к такой заманчивой двери, и хотя там, за прилавком, царила практически темнота, открыла ее полностью и заглянула. Я была готова к тому, что меня постигнет неудача, но чувство разочарования все равно обидно кольнуло. Из всего ценного – только порванный мешок с мелкой крупой, теперь рассыпанной по каморке.

Люсьена дошла до конца зала, пошла обратно, и когда ребенок переставал похныкивать, я слышала, как под ее ногами шуршат травы.

– Были, да разбежались все, – усмехнулась она. – Может, конечно, Лазарь с собой увез все скверное, а может, оно и в доме… Толку гадать, все равно нам деваться некуда. Слышишь? Может, поищешь какой подвал, чтобы нам, если что, укрыться?

На улице раздались крики, какие-то бесшабашные, не злые, так не бьют врага, так весело и задорно грабят там, где не встречают никакого сопротивления. Растаскивают имущество, пьют, если есть что пить, но в один прекрасный момент выясняется, что кому-то досталось больше, кому-то меньше, и тогда радостная эйфория превращается в мясорубку. Я догадывалась, что агрессия матросов подлежит хоть какому-то управлению и подчинению авторитетам, а две группы крестьян из разных селений способны устроить настоящую резню.

– Сядь пока сюда, – велела я, не без труда задвинув тяжелый стул за прилавок. – И будет хорошо, если малыш уснет. Его крик точно привлечет к нам внимание.

Пока дверь была открыта – это значило, что из дома вытащили все ценное. Деньги, а кто то был – сам Лазарь или мародеры – неважно. Закрытая дверь – нехороший знак, но как это исправить, я не знала. Люсьена послушалась, устроилась на стуле, и по тоскливому ее лицу было понятно, как сильно она жалеет, что я не женщина, на которую можно свалить часть хлопот с ребенком.

Нет, подумала я, никаких шансов тебе я не дам. Здесь царит шовинизм – отлично, я этим воспользуюсь. Каждый должен заниматься тем, в чем он хорош. Я никогда не была в ситуациях, подобной этой. Я никогда ее не отрабатывала и даже не задумывалась над тем, что подобное может когда-то случиться. Не в этой жизни… В другой и произошло.

И все же. Я могу сделать больше, чем кто-то иной. И есть один крайне неприятный момент.

– Ты же местная? В чем скверна этого дома? – Я оперлась на стойку, смотрела, как Люсьена удобно устроилась в укрытии и сидела с ребенком в обнимку.

– Померли они все, – помолчав, ответила она. – Сначала сын, потом жена его, потом отец Лазаря, потом брат… Нехорошее дело и дом нехорош.

– Но ты спокойно сюда вошла? – усомнилась я.

– А что делать? – невозмутимо пожала плечами Люсьена. – Я работала у портного на улице Флер. Когда все это началось, он быстро стал собираться. Удрал со всей семьей еще до того, как закрыли городские ворота.

Очень паршивая для меня новость насчет ворот.

– А меня оставил добро стеречь. Так я же не дура, как явились на нашу улицу, удрала через окно. Сидела в подвале, потом и туда нагрянули. Все разбежались, а его мать, – она кивнула на младенца, – под горячую руку попалась, не отдавала нажитое. Ну… – она опять взяла паузу, многозначительно пожевала губами. – Я из-под телеги вылезла, взяла ребенка – и к Аннетт, да долго там не прожила. Вот дрянь же она какая!..

– А от чего они умирали?

– Да откуда я знаю?..

Смерть целой семьи в эту эпоху не редкость. Я присела на короточки, пощупала травы. Они высохли, но лишь оттого, что их безжалостно рассыпали. Сухость была не ломкой, свежей, если можно так сказать. Трав много – стало быть, Лазарь вел торговлю, и вел успешно, у него не было недостатка в клиентах, и вряд ли кто заразился чем-то от него или прочих. Если причина смерти – болезнь, то не инфекционная, иначе весь город бы слег или вымер.

Я обследовала открытые полки между прилавком и лестницей, выяснила, откуда идет запах спирта. Мутная жидкость еще оставалась на дне то ли банки, то ли графина, и мне показалось, она не питьевая, поэтому ее и разлили – вот здесь, я нашла пятно и, чтобы проверить свою версию, плеснула немного жидкости на грязное блюдце и потерла пальцем: маслянистое. Странно.

– Что ты там ищешь? – поинтересовалась Люсьена лениво. – Не вздумай это пить. И вообще – это дерьмо такое, жаль, стража не знала, что Лазарь это хранит у себя дома…

– Почему? – я вернула банку на место. Лучше поверить на слово там, где не знаешь, куда лезут руки.

– Запретили после пожара. Он еще до моего рождения был, пожар, город знатно выгорел, – вздохнула она. – Пятьдесят плетей и штраф триста гольденов. Дом на эти деньги хороший можно купить. Это для ламп, – пояснила она. – У вас, наверное, тоже предпочитают масло.

Я кивнула. Почему она решила «у вас» – понятно, я веду себя как человек не местный. Горючая жидкость, может, использовалась для каких-то снадобий? Или для сушки трав? А я могла бы сунуть руки и в кислоту, просто профи, вместе с годами враз потеряла и квалификацию.

– Сиди здесь, – приказала я. – Если услышишь, как кто-то ломится в дверь…

Мы обе одновременно вытянули шеи и прислушались. Как-то фантастически быстро все происходящее на улице я начала воспринимать как досадный фон, а там уже творилось что-то серьезное, вопли набирали злые нотки, зазвенели стекла.

– Если кто-то будет ломиться в дверь, не вопи, поднимайся и беги ко мне… наверх. Где тут может быть кухня?

– За лестницей посмотри, вон там, – посоветовала Люсьена, и я отправилась, куда было сказано. – Дикий ты совсем, деревенский, что ли? – бросила она мне вслед.

На кухне я вряд ли найду еду – мои приятели заходили сюда и за провизией тоже, а до них наверняка побывала еще масса народу. Но на кухне может быть что-то, похожее на оружие, хотя бы нож. Один, но лучше два, потому что одна я совсем не воин, а Люсьену нельзя сбрасывать со счетов. Она может запросто накинуться на меня, если что-то ей не понравится или она вдруг решит, что те люди на улице ей не враги, а я – да. Мне нужно оружие – для самозащиты.

Дверь на кухню поддалась не сразу, и я поспешно отогнала охватившее меня чувство надежды и облегчения. Если дверь не смогли открыть другие, не смогу и я, но даже если открою, не факт, что ее заперли сами хозяева, а не первые мародеры. Я толкнула сильнее, потому что находиться в неизвестности было невыносимо, и поняла, что блокировало дверь изнутри, стоило мне только взглянуть на пол.

Одного из мужчин я узнала моментально: он досматривал мой мешок. Второй, кажется, бородатый, он лежал на животе, и я не стала его переворачивать, чтобы уточнить, не так это было и важно. Значит, ушел тот, нетерпеливый, и в отличие от этих двоих он ушел живым.

Первый убит был мастерски, одним ударом и насмерть, нож ему загнали по самую рукоятку и крови не было совсем. Бородатый умер не сразу, под ним натекло крови порядком. Общая вонь в городе, к которой я притерпелась и перестала ее замечать, отбивала запах крови, но так будет недолго, стоит жара. Это причина, по которой бунтовщики убирают покойников с улиц. Какой бы это ни был дикий с моей точки зрения век, но в вопросах жизни и смерти они разбирались: второе с первым пересекаться не должно, иначе долго живые не протянут.

Я неверно оценила опасность, которая мне грозила. И, возможно, сама чудом осталась в живых, столкнувшись с этой троицей.

Что они искали в этом доме, за что двое из них поплатились жизнью? Почему без проблем ушел третий, что не поделили эти? Деньги? Все деньги Лазарь должен был забрать с собой.

Я осматривала кухню с порога, потому что тела мешали войти, и пыталась понять, что случилось. Я отмела причастность третьего мужика – лучшим доказательством тому было расположение тел. Кто из покойников начал резню – неизвестно, но я не собиралась искать виноватого.

Младенец в торговом зале начал плакать. У меня мало времени, мне нужно вернуться в убежище Роша, убедить кормящую женщину пойти со мной, но до того необходимо понять, не приведу ли я ее и, может, кого-то еще в место более опасное. Морщась от металлического привкуса на языке, я переступила через руку покойного, обошла его, подошла ко второму. Он мог быть еще жив – в полумраке сложно было рассмотреть, дышит он или нет.

Он не дышал и уже остывал, и я, присев, поняла причину. Он выдернул нож из раны и ускорил конец, который и так был неизбежен. Спасти человека с таким ранением с уровнем медицины этих времен нереально, продлить мучения – это умели, так что для него это был все-таки лучший исход.

Свой мешок я увидела чуть поодаль, но он меня не интересовал, разве то, что туда могли кинуть, и я все же в него заглянула. Ничего ценного, причина ссоры была не в мешке.

Потом я увидела то, что обнаружить в этом доме не ожидала. Это переворачивало все мое представление об этой эпохе, и я снова спросила себя, где я и что это за место. Чтобы убедиться, что зрение не обманывает, я подставила руку под кухонный кран, мало похожий на привычный – загнутая трубка, торчащая прямо из стены, и рычаг, как на сифоне, только огромный. На моих пальцах осталась влага – здесь был водопровод, и он работал.

Это плюс. В доме есть вода. И два трупа. Что еще есть? Подвал? Еда? Канализация?

Детали я видела плохо: в стене было окно, но слишком маленькое и расположенное высоко, чтобы в кухню проникало достаточно света. Может, его назначение было – отводить печной угар, потому что для освещения повсюду были расставлены и развешаны непонятные стеклянные лампы с маслянистой жидкостью, и я не стала бы их зажигать, даже если бы было чем. Я просто шла – шаг, другой, повозить по полу ногой, чтобы понять, есть неровности или нет.

Подвал, точнее, плотно прикрытый лаз, я обнаружила прямо под телом. Дерево было залито кровью. Стоит проверить, что там, или нет?

Раздумывала я не больше секунды. Эти двое в подвал заглянули в первую очередь и там ничего не нашли, затем сцепились – причина могла остаться мне не известной. Но раз сюда не вернулся третий, не забрал мешок и припасы, значит, подвал терпит – до того, как я приведу в этот дом тех, кто захочет пойти, до того, как смогу хоть чем-то помочь несчастному малышу, который и так лишился матери, а теперь был еще и средством шантажа.

Я нахмурилась, вспомнив в рассказе Люсьены странности. Недоговоренности, и теоретически я могла что-то знать, как и каждый житель этого города, но судя по тому, что сказала Люсьена, подробности были мало кому известны. Это тоже потом.

Плач малыша стал тише, но при этом настойчивее и надрывнее. Ребенок хотел есть, и Люсьена догадалась уйти с ним наверх. Я понадеялась, что она забилась в комнату, где плач слышен меньше всего. Прежде чем это проверить, я убедилась, что кухонную утварь растащили, единственные два ножа, которые мне так любезно подкинула ехида-удача, были в крови и стали причиной смерти двух человек, но я взяла их, обмыла под краном – вода не холодная, а словно нагретая в баке на крыше дома и, конечно, вонючая, – порылась в мешке, нашла не то драный ремень, не то часть конской упряжи, подпоясалась ей и заткнула ножи. Вызывающе, провокационно, но, может, мне повезет найти куртку, которая прикроет мое оружие. Да, я моментально начну страдать от жары, но не буду притягивать взгляды.

Я вышла из кухни, поднялась по лестнице на второй этаж. Дома здесь были похожи друг на друга не меньше, чем типовые квартиры эпохи роботов и сотовой связи: лестница, широкий коридор, тяжелые двери с обеих сторон. Одна из них была приоткрыта.

– Напрасно ты сидишь здесь, – сказала я очень недовольной моим замечанием Люсьене. – Окно выходит на улицу, плач ребенка слышен, не сомневайся. Поищи комнату без окон.

Люсьена сделала вид, что меня не расслышала, и отвернулась. Ее избирательной глухоте я оказалась не удивлена, намного больше меня беспокоило то, что ребенок голоден.

И еще – то, как он оказался у этой девицы. То, что она мне навешала в виде недоваренной лапши.

– Люсьена? – я повысила голос и заорала почти ей в ухо. – Поищи комнату без окон! Или ту, которая выходит во двор, не на улицу. Там, – я ткнула пальцем в сторону коридора, – какие-то две каморки справа от лестницы.

Кухня была бы идеальна, если бы там не лежали трупы.

Мне нужно задать Люсьене вопрос, но я совершенно не уверена в том, что она мне ответит, ответит правду и что у меня есть время методично ловить ее на лжи. Откуда у нее информация, что этот младенец – ребенок какого-то графа, если с его матерью она была почти не знакома?

– Пойдем! – обозлилась я, рывком заставила Люсьену подняться с места и потащила вон из комнаты. Это была, скорее всего, хозяйская спальня – как и следовало ожидать, разоренная, но не так беспощадно, как спальня в том доме, куда сначала забралась я в поисках одежды. А комнатушка, в которую я Люсьену втолкнула, определенно была когда-то каморкой слуги: узкая незастеленная кровать, одинокий стул и окно будто бойница под потолком. – Вот здесь сиди! – рявкнула я, видя, что она собирается мне возразить. – Он не прекратит плакать, пока не наестся, и я сделаю все, чтобы он перестал орать. Но мне нужно время – час, может, два.

Два часа – за это время весь город, который еще не ввязался в драку, сюда сбежится на детские крики. Мысль, мелькнувшая у меня в голове, была безумна, но могла и сработать.

– Корми его, – приказала я.

– Чем?

– Грудью! Не говори, что ее у тебя нет! – я дернула Люсьену за воротник платья и вспомнила, что я мужчина. Руку пришлось тут же поспешно убрать. – Мне плевать, что у тебя нет ни ребенка, ни молока. Если он будет сосать пустую грудь, может, замолкнет на какое-то время. Может быть, нет. Но ты пробуй. Я скоро вернусь.

Не дожидаясь, пока она начнет орать пуще младенца, я захлопнула за собой дверь и выбежала из комнаты. Когда я уже подкралась к окну в торговом зале, услышала, что малыш перестал кричать. В лучшем случае мой план сработал, в худшем – в худшем я предпочла не думать.

Предосторожность оказалась не лишней. На улице все так же орали, но далеко, били стекла, но тоже неблизко, все, что было где-то там, пока мне не угрожало. Напротив дома Лазаря стояла телега с грустной грязной лошадью, на козлах сидел сутулый мужик, другой быстро грузил на телегу скарб – хлам, которым побрезговали те, кто успел сюда раньше.

Кинув в кучу прочего барахла треснувший, рассхошийся таз, мужик ткнул в плечо сидевшего на козлах, что-то сказал ему, и оба посмотрели в мою сторону.

Я шарахнулась от окна, прижалась к стене спиной, сердце подпрыгнуло прямо в горло, а рука сама собой нащупала нож. Какие у меня варианты? Люсьена с ребенком закрыта в комнате наверху, и пока младенец молчит, но…

С улицы дважды дернули дверь.