Глава 4

А ему нечего терять, думала я, глядя на сузившиеся глаза Роша. Я ему чужой человек, меня не жалко. Вот барахло может быть жалко, но без мешка мне идти нельзя.

От решения Роша зависело все. Именно из-за вещей, будь они трижды неладны.

– Поступай как знаешь, – вдруг сказал Рош. – Кто вас знает, может, и правда вас Молчащие ведут. А если не вернешься?

– А может, и не вернусь.

У меня тысячи причин уйти насовсем и только одна – вернуться. Та маленькая девочка, которая пришла ко мне за защитой. И дети, и раненые. Прочие сами выберутся, если захотят, но не они.

– Но я постараюсь. Сейчас я принял твою ношу, Рош, и мне отвечать перед Молчащими.

– Соберите ему мешок, – скомандовал Рош негромко. Я опять подумала: кто он? Его слушаются беспрекословно, но он точно не священнослужитель. Городской чиновник? Рыночный смотритель? Привык распоряжаться и ждет подчинения, но есть и те, к кому он сам готов прислушаться, тот же Фредо. Или я. – Так пойдешь? Волоса спрячь, а лучше обрежь короче. Знаю, что вам грешно. Ну тогда выбирай, жизнь или покаяние, – он хохотнул.

Значит, здесь такой постриг: волосы монахам обрезают по плечи и грубо, так, что это заметно со стороны. Интересный обычай, а мне повезло, что я угадала. Плохо, что фортуна – старуха ветреная, полагаться на ее благосклонность – успокоение так себе.

Люди завозились. Толстый мужчина, наступив на кого-то в темноте – раздался сдавленный стон – принес пустой мешок и бросил передо мной, к мешку начали пробираться люди и кидать туда всякое дерьмо. Я смотрела, что они с собой тащат. Драные шмотки, какие-то горшки, частью битые, один, такой здоровый, что он занял бы весь мешок, я жестом приказала выкинуть, и принесшая его женщина одарила меня злобным взглядом.

– Хватит, пожалуй, – оценила я усилия, заодно пересчитав, как могла, людей. Двадцать три человека, не учитывая тех, кто и не подошел, и таких немало, набито здесь битком, как в метро в час пик. Изначально группа была намного больше, что неудивительно, на рынке в базарный день находились сотни – продавцы, покупатели, зеваки и воришки. – Сейчас открой мне окошко, я посмотрю, что на улице.

Рош усмехнулся, но не возразил. Я завязала мешок, подумала, развязала его, веревкой перехватила волосы в хвост, а горловину мешка скрутила. Это неудобно, но подскажет, что я ничего не утаиваю и ничего стоящего у меня нет.

Наверное. Я не знала, какими ценностями здесь живут, даже примерно.

Переулок был пуст. Светало – последние минуты сумерек, еще четверть часа, и взойдет солнце. Стояла тишина, где-то далеко процокала лошадь, и снова все стихло.

– Ну, иди, брат Валер, на спасение или на погибель, – в спину мне пожелал Рош. – Мешок обратно принеси, то не твое. Люди мне поверили.

Высказав про себя все, что я думаю про людей, я кивнула. Рош отодвинул деревянный брусок, подождал, приоткрыл дверь.

– Приведешь сюда кого – я тебя сам зарежу, святоша. Рвать меня будут, а я успею. Помни это.

Я выскользнула в утренний холод и задрожала. Справиться с ознобом было невозможно, Рош сразу закрыл дверь, отрезая мне путь к отступлению, я постояла, трясясь и прикидывая, куда дует ветер. Дневной бриз идет с моря, ночной – с берега, сменяясь незадолго до полудня и вечером. В переулке мне было не понять, в какой стороне море, и я, подобрав мешок, прошла в том направлении, куда шла и не попала вчера. Брусчатка, камни, тряпки, ставень качается на ветру, пустая телега, чье-то тело… Улица уходила вверх и довольно круто, море должно быть внизу. Я вышла на середину дороги и присмотрелась: я вроде видела блеск воды, но я признала, что это мне кажется. Клочья тумана наползали с моря – значит, море здесь неглубокое и порт дальше, пока непонятно где, можно идти вверх по улице, вниз или пробираться между домами на восток, вопрос, где ближе и безопаснее.

Безопаснее не торчать у всех на виду. За мной могли наблюдать, в городе осталось немало жителей, и, протискиваясь в очередной узкий проулочек, я подумала, почему не ушел мой спаситель, еще и с лошадьми – лошади это и скорость, и дополнительный заработок. К Жаку заявились матросы, дом они не разоряли – между ними нейтралитет или договоренность? Насколько правильно я поступила, сбежав оттуда, может, спасла себе жизнь?

Я вышла еще на одну улочку, совсем тихую, дома здесь были куда скромнее, чем там, откуда я начала свое путешествие по этому миру. Хлопнул ставень, рядом со мной упал камень, и не дожидаясь, пока второй раз некто не промахнется, я кинулась бежать по направлению к морю. По улице отдавались только мои шаги и ничего больше. Мертвый город… полный живых, таящихся за стенами, неизвестно, кто откроет тебе дверь и накормит, а кто метнет камень. Остановилась я шагов через сто, обнаружив неприятную вещь: это тело, юное и легкое, непривычно к бегу, а стало быть, к физическим нагрузкам, и Жак прав, я не крестьянка и не мещанка, я какая-то богатая девица, и быть мной рискованно.

Фредо решил, что я ушла. Подумал, что это правильно, успокаивает сейчас Мишель, и он же не позволил ей подойти ко мне. Я поставила мешок наземь, встряхнула руками, потянула затекшие плечи, перевела дух, и за бьющимся гулко сердцем не заметила, что на улице я уже не одна.

– Эй ты, убогий! А ну стой! Показывай, что там у тебя в мешке!

Бежать – не вариант, голоса раздались слишком близко. К тому же в городе я не ориентировалась совсем, поэтому я подхватила мешок, повернулась на окрик, улыбаясь и прижимая к себе свою ношу как самую великую ценность в мире.

Это были не крестьяне, по крайней мере, на вид. И не матросы, но кто тогда? В городе есть люди, значит, перераспределение добра происходит при участии самих горожан. Трое мужиков, довольно крупных, выглядели они не агрессивно, больше озабочено. Если это некая городская полиция – мне несказанно повезло, но маску снимать было преждевременно.

Один из мужиков подошел ко мне и рванул мешок из рук. Я не сопротивлялась, но состроила огорченную физиономию. На это мужики не обратили никакого внимания, один из них хмыкнул, поняв, что мешок не завязан, сделал характерный жест, словно собирался вытрясти содержимое прямо на мостовую, потом передумал, опустил мешок на брусчатку, присел и принялся в нем копаться.

Досмотр он проводил вполне профессионально, выкидывая все то, что ему показалось не стоящей дрянью. Я следила за вещами ревностно, понимая, что двое оставшихся не у дел наблюдают за мной хотя бы краем глаза.

– Ну? – нетерпеливо спросил один из стоящих. – Есть что?

– Ерунда в основном, – буркнул ревизующий мои сокровища мужик и поднял голову. – Где взял? Ну? Что молчишь? – спросил он у меня. – Язык проглотил? Немой, что ли?

– А-а-ы.

Выдав эту жалобную речь, я указала рукой на какую-то тряпку. Что это было, я не имела понятия, но если я хотела двигаться дальше, мне нужно было собрать хотя бы часть барахла. Оно еще не раз меня выручит, если я сейчас смогу уйти целой и невредимой.

– Гляди, и впрямь убогий, – неподдельно удивился мужик. – Где взял? – рявкнул он, но не выпрямился. Я насупилась, потом, обнаглев, быстро наклонилась, схватила тряпку и прижала к груди, не забыв налепить на этот раз на лицо идиотскую улыбку полностью счастливого человека. Затем я, одной рукой продолжая держать трофей, другой указала куда-то, по моим прикидкам, в центр города.

Было скверно, что мужики никак не обнаруживали, кто они есть. Мне приходилось притворяться.

– Где достал? Тьфу, что с тебя взять, – проворчал мужик и поднялся. Я предусмотрительно отошла на шаг, не сводя взгляд с мешка. Мужик потерял ко мне интерес и обратился к подельникам: – Подобрал, наверное, с телеги какой. Тут обноски одни, ничего ценного.

– Странно, что он тут бегает, – заметил до сих пор молчавший мужик. Самый здоровый из них, заросший бородой по самые глаза. Опасность еще не миновала, и я не загадывала, что они будут делать через пару минут. – Может, голодный?

– Конечно, голодный, ну накорми его, – издевательски протянул второй мужик. – Брось его и пойдем. И дерьмо его брось.

– Мешок пригодится, – возразил первый и, к моему огорчению, все-таки вытряхнул из мешка все, что в нем было. И пока я примеривалась, как бы мне половчее заплакать, мужики развернулись и ушли. Я тут же упала на колени, сгребая в кучу свой спасительный хлам и поглядывая им вслед, но мужики даже не обернулись. Через несколько домов один из них замахал рукой, подзывая остальных, уже ушедших немного вперед, и все трое вошли в какую-то гостиницу или лавку. Вывеска на двери обреченно закачалась.

На мое счастье, в мешке была драная рубаха, в которую я собрала то, что поместилось. Остальное пришлось бросить посреди улицы, и я поспешила исчезнуть. Я не узнала, кто эти люди, но вряд ли патруль, скорее те, кто торопится вынести то, что не успели другие. Я добежала до первого узкого проулка и юркнула туда, пока меня еще кто-нибудь не заметил – второй раз мне могло так и не повезти.

Солнце взошло, и это стало понятно по тому, как резко потеплело. Только что меня потряхивало, а теперь я ощущала, как мне становится жарко, и сперва эта мысль меня испугала. Если я заболею, дни мои сочтены, лечить меня в эту эпоху некому даже в спокойные времена. Но нет – я приложила руку ко лбу, никакого жара, кроме солнца, которое палило где-то за крышами и через полчаса обещало подняться достаточно высоко и сделать мою жизнь еще более невыносимой. Например, жечь глаза.

Пока я шла, присматривала двери, похожие на ту, за которой скрывалось убежище группы Роша. Но та улица была торговая, богатая, эта нет, и стены низких двухэтажных деревянных домов в переулке были глухими, разве что на втором этаже цеплялись друг за друга узенькие балконы, и их назначение стало понятно, как только я вгляделась, что творится на брусчатке. Про башенки в замках и старинных домах я слышала, даже видела их на таких же тесных улочках европейских городов, здесь же люди не стеснялись и использовали для нужд организма балконы. То, что кто-то мог проходить внизу, и, скорее всего, не один раз проходил, их не тревожило абсолютно.

На соседнюю улицу я выглядывала с опаской – там слышались голоса. Я успела увидеть фигуру – женскую, судя по юбке, и услышала, как хлопнула дверь. Но город все равно оживал, оживал быстро, и, стоя в вонючем проулке, я поняла, какую ошибку я совершила, когда вышла на улицу в ясный день.

За женщиной появились другие люди. Сперва был похмельный стон, затем плеск воды, крики и разухабистый смех. Гремели ставни, кто-то уже дрался, я забилась обратно в проулок и прокляла Роша всеми словами, которые пришли мне на ум. Цензурными из них были только предлоги и местоимения.

Мне хотелось есть, подкатывала тошнота и желудок начало неприятно резать болью. Мимо проулка кто-то постоянно шлялся, я, переборов брезгливость и ругая себя за неосмотрительность и за то, что сунулась в город, не вызнав подробностей, пристроилась в загаженной выемке под балкончиком. Если бы кто-то в этот момент решил воспользоваться балкончиком по назначению – моя судьба была бы незавидна.

Единственный плюс во всем этом был – мне не потребовалось много времени, чтобы разобраться, кто эти люди и что происходит. Люди были пришлыми – они ругались, вопили, делили дома для грабежа, кто-то уже снаряжал лошадь, – и между собой они явно не ладили, но старались держаться в рамках. По крикам и ругани стало ясно, что они из разных деревень, но соотношение сил было примерно равным, и поножовщины не произошло.

По крайней мере, сейчас.

Искать укрытие здесь, на окраине города, а я предполагала, что это почти окраина, не было смысла. Сбылись бы самые мрачные предсказания Роша, и я вернулась на улочку, где меня встретили три мародера.

У судьбы дурное чувство юмора: я осторожно высунула нос и первое, что увидела, одного из старых моих знакомых, покидающего тот самый дом с вывеской, куда они заходили. На этой улице было еще спокойно – где-то визжало точильное колесо, задавая оптимистичный настрой, и негромко плакал ребенок, но людей не было.

Может, не стоит бежать из города, подумала я. Может, достаточно будет где-то укрыться так, чтобы продержаться, пока не придет подмога? Раздобыть еду, которой наверняка нет, потому что крестьяне, занявшие дома на соседней улице, тоже нуждались в хлебе насущном. Вдобавок к голоду остается риск пожара и антисанитарии, но, возможно…

Мысль додумать я не успела. Дверь неподалеку хлопнула несколько раз, плач ребенка стал громче, сначала я расслышала женские голоса – один визгливый, но неразборчивый, тихий, второй умоляющий, и слова я тоже не разобрала. Затем дверь захлопнулась, и один из голосов отчаянно заметался по всей улице:

– Пусти меня, Аннетт! Пусти, я же родня тебе!

– Проваливай со своим ублюдком! – каркнули ей в ответ грубым старушечьим басом. – Будет она еще тут строить глазки! И не вопи, пока тебя не отправили прямо в пропасть!

– Да будь ты проклята, старая карга, вместе со своей невесткой и сыном! – завопила женщина с улицы, и тут же из множества окон раздалось:

– Заткнитесь, вы, пока нас всех тут не перерезали!

– Чтоб вы сгорели со всем вашим хламом!

– Тебе первой и перережут горло, Жаннет!

Ставни никто не открывал настежь, но ругались из щелей увлеченно. Я чуть высунулась и посмотрела на происходящее: молодая женщина с младенцем, который даже плакать перестал, быстро шла в моем направлении.

Она была мне опасна меньше, чем все остальные, и я буквально выскочила ей наперерез и замахала руками. Женщина остановилась, всматриваясь в меня – фигуру она различила, но солнце, уже взошедшее над домами, слепило ей глаза и не давало убедиться, что я тоже не несу ей угроз.

– Иди сюда! – зашептала я. – Я тебя не трону!

– Да боялась бы я тебя, – ухмыльнулась женщина. Я смогла ее рассмотреть: лет двадцать, вряд ли больше, и – о чудо! – на ней намотано подобие слинга. В руках у нее не было ничего, и это, возможно, было причиной, почему она все-таки подошла ко мне с моей рубахой вместо мешка: все хоть что-то, может быть, нужное. – Ты чего по улицам ходишь? Смерти не боишься или дурной?

– А ты-то куда идешь? – спросила я, отступая и давая женщине протиснуться в проулок. Крики наконец стихли, и я понизила голос: – Да еще с младенцем?

Женщина скривила губы. Она была похожа на булочницу или молочницу, судя по некогда чистенькому чепцу, полненькая, со вздернутым носиком.

– Аннетт, дрянная баба, решила, что я вот этого прижила и явилась к ней совращать ее дебелого сынка, – пояснила она, хотя я просила другие ответы. – А младенец… Да этому младенцу цены нет. – Ее глаза мечтательно прищурились, я нахмурилась.

– Пойдем туда, быстро, – скомандовала я, пока улица опустела, и потянула ее к дому, который покинули мои знакомцы. Шла я уверенно, и женщина последовала за мной, впрочем, выбора у нее не было.

Дверь оказалась не заперта. Я потянула ее, шагнула внутрь. Пахло какими-то травами и спиртом – дом лекаря? Где он сам? Я втащила женщину за собой, прикрыла дверь, настороженно вслушивалась, но до моих ушей не доносилось ни звука. Дом был пуст.

– Это дом Лазаря, – прошептала женщина. – Он еще в первый день сбежал. Нехороший дом. Что тебе здесь нужно?

– Надо его осмотреть, – бросила я, не придав ее словам никакого значения. Нехорошие дома бывают в фильмах ужасов – мы здесь в гораздо более паршивой ситуации. – Я Валер.

– Люсьена, – отозвалась женщина, а я, кинув на пол свою не нужную больше кладь, осматривалась. Прилавок, везде разгром, рассыпаны травы – от них такой запах, опрокинуты стулья, стол сдвинут. Что здесь могли искать? Я пожала плечами, вернулась к двери, с трудом задвинула в пазы засов.

Хороший дом или же нет, здесь достаточно места. Убежище я нашла – даже если с Рошем тридцать-сорок человек, мы разместимся. Уже не такая критичная теснота, как в той каморке – лабазе или амбарчике. Я прошла по залу, пытаясь найти хоть какую зацепку, что могло тут понадобиться тем трем мужикам, да и тем, кто побывал здесь до них, но от моего взгляда ускользали все существующие подсказки. Разве что выглядит посолиднее, чем дом, в котором я нашла себе одежду, а улица, кстати, беднее…

Ребенок опять захныкал. Люсьена выругалась, сняла исторический слинг, принялась разворачивать ткань.

– Мокрый, – сказала она недовольно, кивнув на ребенка. – И голодный. У этой проклятой Аннетт хотя бы невестка кормящая. Вздумала тоже, что мне нужен ее никчемный сын… – Она повернулась ко мне. – Жаль, что ты не кормящая баба, Валер. Больше было бы проку.

Я уже собиралась пройти в заманчиво приоткрытую дверь за прилавком, но меня остановили ее слова.

– Ты ему не мать и не кормилица? – уточнила я. – Откуда тогда ребенок, где его мать?

– Она уже была не жилец, – скривилась Люсьена. – Не знаю, кто ты, но, видимо, или отмеченный Молчащими, или блажной, что смерти не боишься. – Она помолчала, взяла ребенка на руки, укачивая его и смотря на детское личико как-то слишком оценивающе. – Не знаю, кто ты, но если поможешь мне сберечь этого ребенка, то так и быть, я откажу тебе половину того, что мне за него заплатят. Отец или его жена, кто-то из них двоих озолотит меня… нас, вот увидишь.

Я нащупала за спиной прилавок и оперлась о него. Все, кого я встретила в этом мире меньше чем за день, разве что, может быть, кроме Фредо и Мишель, все поглаживали острый кинжал за пазухой. Благородная вроде бы цель Люсьены не вязалась с тем, что она говорила. Мать ребенка мертва, но отец и его жена готовы осыпать Люсьену золотом за спасение малыша? Почему кто-то из них двоих?

– Поясни? – попросила я негромко. – И следить за младенцем придется тебе. Я, знаешь ли, этому не обучен.

– Пояснять нечего, – Люсьена торжествующе погладила ребенка по щечке, и он снова захныкал. – Его отец даст мне денег, если я верну ему сына. А графиня мне заплатит, надеюсь, втрое больше, если я ребенка отцу не верну. Так что думай, кого из них нам нужно с тобой отыскать первым.