Глава 2. Макар

Я родился на два года раньше Маши. Это означало, что всё моё детство она таскалась за мной по пятам, как хвостик, и я делал вид, что меня это бесит. На самом деле не бесило. Мне нравилось, что кто-то смотрит на меня с восхищением. Даже если этот кто-то — младшая сестра с косичками, торчащими в разные стороны, и вечно потерянным башмаком, который она умудрялась терять три раза в день — утром, в школе и перед сном.

Мать говорила: «Макар, будь примером». Отец говорил: «Макар, прекрати кривляться». А Маша молчала и просто смотрела. Её взгляд был лучшей наградой. В нём не было сомнений, не было оценок, не было «ты мог бы лучше». Было только «ты лучший». И я верил.

В школе я учился в 11 «В». Не потому, что был умнее или глупее остальных, не потому, что меня распределили по способностям — просто так сложилось, так сформировали список. Я играл в театре с пятого класса. Началось случайно — учительница литературы заставила участвовать в сценке на празднике осени. Я должен был читать стих про листопад. Вышел на сцену, забыл текст, замер, покраснел, начал импровизировать. Что-то про дождь, про зонт, про то, как мама не пускает гулять. И зал засмеялся. Не надо мной — со мной. Это было похоже на наркотик. Я вышел со сцены с трясущимися руками и понял: я хочу это чувство снова. Всегда.

После того спектакля я заболел театром. Репетиции после уроков до восьми вечера. Грим, который въедался в кожу и не смывался два дня. Софиты, от которых грелась голова. Запах кулис — смесь пыли, старого дерева и краски, которую никто не мог описать словами, но которую узнавал сразу, стоило зайти в актовый зал. Я играл всё — от Бабы-Яги на Новый год до Гамлета на школьном фестивале. От массовки, где надо было просто стоять с копьём, до главных ролей, где надо было нести зал.

Помню, как в седьмом классе мы ставили «Ромео и Джульетту». Мне дали роль Меркуцио — друга Ромео, циника и балагура. Я так вжился в образ, что на сцене начал импровизировать и добавил шутку про краснодарские пробки. Зал захохотал. Учительница была в ужасе — это было не по сценарию, не по Шекспиру, не по замыслу. Но после спектакля ко мне подошёл директор школы и сказал: «У тебя талант, парень. Не зарывай». Я шёл домой и летел. Мне казалось, что земля уходит из-под ног — не от страха, от счастья.

В девятом классе случился провал. Мы ставили Чехова. Я репетировал монолог две недели, знал его наизусть с закрытыми глазами, с открытыми, вверх ногами. Вышел на сцену — и пустота. Ни одного слова. Ни звука. Я забыл всё. Стоял под софитами, смотрел в зал и не мог выдавить из себя ни буквы. Зал молчал. Потом засмеялся. Не со мной — надо мной. Кто-то крикнул из задних рядов: «Текст потерял!» Я покраснел, поклонился и ушёл за кулисы.

Я не выходил из дома три дня. Забрался в свою комнату, закрыл шторы, лёг лицом в подушку и решил, что актёрство — не моё. Что я бездарность. Что все, кто хвалил, ошибались. Маша заходила каждый час — садилась на краю кровати и молчала. Не говорила «всё будет хорошо», не утешала, не сравнивала с другими. Просто сидела рядом. Потом, когда я немного приходил в себя, говорила: «Ты лучший. Они ничего не понимают». Я верил ей, потому что она никогда не врала. Ни разу в жизни.

Отец считал театр бабской прихотью. Он работал строителем, уходил в шесть утра, возвращался в десять вечера, пахло цементом, потом и машинным маслом. Каждый вечер уставший, злой, неразговорчивый. «Сын, — говорил он, опускаясь на табуретку на кухне и стягивая кирзовые сапоги, — найди нормальную работу. Артистом сыт не будешь». Я кивал, но думал: «Он не понимает. Никто не понимает». Кроме Маши. Маша понимала. Маша была моим зрителем номер один.

Однажды, после очередной ссоры с отцом — я разбил чашку, хлопнул дверью, заперся в комнате — она пришла, села на край кровати и спросила:

— Макар, а ты веришь, что у тебя получится?

Я помолчал. Посмотрел на свои руки, на афишу на стене, на стопку пьес на тумбочке.

— Не знаю, — сказал я.

— Ты уже получился, — ответила она. — Остальное — детали.

Мы с ней были разными. Я — артистичный, ленивый, хаотичный, вечно забывающий, где лежат ключи и зачем я пришёл на кухню. Она — правильная, ответственная, собранная, вечно с папками и списками, которые педантично вела в блокноте. Но мы были друг у друга. И когда мир рушился, мы закрывались в её комнате или в моей, смотрели старые фильмы и не говорили ни слова. Она знала, что мне это нужно. Я знал, что ей это нужно.

Но в школе мы не общались. У каждого была своя параллель, свои друзья, свои заботы. Я знал в лицо Диану — ту девчонку с камерой, которая вечно шаталась по школьному двору одна, без компании, и снимала что-то странное. Маша знала Дениса — молчуна в наушниках, который никогда ни с кем не разговаривал. Но мы не разговаривали с ними. Ни разу за тринадцать лет.

Последний звонок всё изменил.

Глава 3. Маша

Я была активисткой. Не потому, что любила власть, как думали некоторые одноклассники, поглядывая на меня с опаской. И не потому, что хотела быть на виду, как предполагала мама, когда гладила мою школьную форму и поправляла воротничок. Я была активисткой, потому что никто другой не хотел этим заниматься. Кто-то же должен был.

В 11 «А» меня выбрали старостой. Организация мероприятий, сборы на подарки учителям, составление списков, вечные собрания после уроков, бесконечные бумажки, которые терялись и находились снова. Я бегала по школе быстрее всех, держа в руках папки, которые вечно норовят упасть и рассыпать своё содержимое по полу. И бегала так с пятого класса.

Однажды, перед выпускным, я организовывала концерт. Всё шло не так — артисты болели, свет в актовом зале не работал, ведущий потерял сценарий за день до выступления. Я носилась по школе, как угорелая, за полчаса до начала. И в какой-то момент просто села на пол в коридоре, прислонилась спиной к стене и разрыдалась. Ко мне подошёл завуч. «Маша, — сказал он, садясь на корточки рядом, чтобы видеть моё лицо. — Никто не умрёт, если концерт начнётся на десять минут позже». Я смотрела на него и не понимала. Для меня десять минут были вечностью. А он улыбнулся и добавил: «Ты слишком много на себя берёшь. Научись просить помощи». Я не научилась до сих пор.

Учителя меня любили. Директор ставил в пример на каждой линейке. Одноклассники иногда ненавидели — за требовательность, за строгость, за то, что я всегда всё контролирую. Но мне было всё равно. Кто-то же должен был этим заниматься.

Дома было сложнее. Мать работала в две смены в поликлинике — процедурной медсестрой, возвращалась поздно, уставшая до дрожи. Отца мы видели редко — он работал на заводе за городом, уходил до рассвета, возвращался после заката. Я готовила ужин, проверяла уроки Макара, ходила в магазин за хлебом и молоком. Гладила, мыла, убирала. Готовила отчёты для школы. Отец, когда приходил по выходным, говорил, хлопая меня по плечу широкой ладонью: «Маша, ты у нас умница. Хоть бы сын на тебя равнялся». А я думала: «Я просто делаю, что надо. Кто-то же должен».

Макар был моей слабостью. Я знала, что он талантливый. Видела его на сцене — он горел, он жил, он дышал ролями, он был другим. Отец этого не видел, потому что никогда не приходил на спектакли — на работе задерживали. Мать не видела, потому что уставала и засыпала перед телевизором. А я видела. И я знала, что он поступит. Обязательно. В Москву или Питер, в театральный институт, на курс к известному мастеру. И станет знаменитым. Я была в этом уверена.

Мы с ним были разными. Я — правильная, ответственная, вечно с папками и списками. Он — артистичный, ленивый, вечно с ролями и театральными афишами. Но мы были друг у друга. И когда в мире всё шло не так — ссоры с родителями, двойки в четверти, несправедливые замечания, — мы закрывались в его комнате и смотрели старые фильмы. Он комментировал игру актёров, я засыпала у него на плече под шелест дождя за окном. Так было всегда.

Но в школе мы не общались. У каждого была своя параллель, свои друзья, свои заботы. Я знала в лицо Диану — ту девчонку с камерой, которая вечно шаталась по двору и никогда не разговаривала с другими. Макар знал Дениса — молчуна в наушниках, который сидел в углу столовой и ни на кого не смотрел. Но мы не разговаривали с ними. Ни разу за тринадцать лет.

Последний звонок всё изменил.

Глава 4. Знакомство

В апреле наша классная сказала: «Маша, ты же активистка. Организуй выпускное видео». Я вздохнула, взяла блокнот и начала искать оператора.

Мне посоветовали Диану из 11 «Б». «У неё камера, она вечно снимает что-то. И блог у неё про съёмки». Я нашла её в школьном коридоре на третьем этаже, у окна, выходившего во двор. Она стояла ко мне спиной, наводила объектив на голубей, клевавших что-то в луже. Я подошла ближе, кашлянула. Она не обернулась. Я сказала:

— Диана.

Она опустила камеру и посмотрела на меня через плечо. У неё были спокойные серые глаза, которые смотрели сквозь, а не на. Будто она видела не меня, а что-то за моей спиной.

— Ты же снимаешь?

— Снимаю.

— Мы готовим выпускное видео. Нужен оператор. Нам советовали тебя.

Она повернулась ко мне полностью, камера всё ещё была в руке, объективом в пол.

— Кто текст пишет?

— Я.

— Кто говорит?

— Макар. Из 11 «В».

Она кивнула, будто что-то проверяла в своих мыслях.

— А звук?

— Звук… — я замялась. — Звук не знаю.

Диана посмотрела в конец коридора, туда, где маячили фигуры учеников, переходящих из кабинета в кабинет.

— Денис пишет звук. 11 «Г». Тот, который в наушниках всегда. Позови его.

Я не знала, как она его знает. Может, так же, как я знала её — просто лицо в толпе. Но я послушалась.

Денис сидел в столовой в углу, как всегда. Наушники, чёрная толстовка с капюшоном, взгляд в пол, руки спрятаны в карманы. Мимо него никто не садился — даже в самой загруженной столовой, когда не хватало мест, ученики предпочитали стоять, но не занимать место рядом с ним. Его стол был самым дальним от окна, самым тёмным, самым тихим. Я подошла, встала напротив.

— Денис?

Он поднял голову. Редкое явление — наушники не висели на ушах, а лежали на шее. Я увидела его лицо целиком — бледное, уставшее, с синяками под глазами.

— Нам нужен звук для выпускного видео. Диана сказала, ты запишешь.

Он моргнул.

— Диана?

— Из 11 «Б». С камерой.

Денис молчал. Секунду. Пять. Десять. Я уже хотела повторить, подумала, что он не расслышал или игнорирует. Потом он сказал:

— Ладно.

И всё. Ни «почему я», ни «где и когда», ни «сколько заплатят», ни даже «что за видео». Просто «ладно».

Через неделю мы собрались в актовом зале после уроков. Я репетировала с Макаром текст.

— Ты должен говорить серьёзно, — инструктировала я. — Это же выпускное видео. Прощание со школой. Не комедия, не скетч, не студенческая пародия.

— Я серьёзен, как удав, — вздыхал Макар, поправляя ворот рубашки.

— Ты смеёшься над каждым словом.

— Это моя защита от пафоса.

Диана стояла с камерой на плече, молчала, наводила резкость, проверяла свет. Денис сидел в первом ряду с микрофоном на длинном стержне и слушал. Не нас — пространство. Я видела, как он поворачивает микрофон, ловя то звук из динамиков, то тишину в зале.

— Начали, — сказала я.

Хлопок.

Макар встал в центр сцены, под софиты. Свет падал на его лицо сверху. Он поднял подбородок и начал:

— Школа… это место, где мы провели одиннадцать лет. Где научились читать, писать, дружить и проигрывать…

— Стоп, — сказала Диана.

Макар замер.

— Ты не туда смотришь. Ты говоришь в пустоту. В зал. А должен — в камеру.

— Камера — это не пустота, — буркнул Макар. — Это объектив. Бездушное стекло.

— Смотри в объектив.

Макар посмотрел в объектив.

— Школа — это место, где мы провели одиннадцать лет…

Он говорил. Я слушала. Диана снимала. Денис записывал.

На третьем дубле Макар вдруг замолчал. Не забыл текст — остановился сам, посреди предложения. Опустил взгляд, потом снова поднял.

— Что? — спросила я.

— А я правда буду скучать, — сказал он тихо. Не пафосно. Не играя. Не «как актёр». Просто — как есть.

В зале стало тихо. Даже лампы перестали жужжать.

— Оставьте это, — сказал Денис из первого ряда. — Это правда. Первая правда за весь день.

Диана кивнула и продолжила снимать. Никто не сказал «стоп».

Макар смотрел в объектив и говорил не по сценарию. Про школу. Про коридоры, по которым бегал на последний урок, рискуя опоздать. Про учительницу литературы, которая первой сказала ему, что он талантлив, после того спектакля в пятом классе. Про то, что обещал себе не плакать на выпускном, а теперь не уверен.

Диана не останавливала. Денис не выключал микрофон.

Я стояла за её спиной и думала: «Почему мы не познакомились раньше? Тринадцать лет в одной школе — и только сейчас?»

— Стоп, — сказала я наконец. — Снято. Отлично.

Макар выдохнул и улыбнулся.

— Это был лучший дубль, — сказал он.

— Это был единственный настоящий, — ответила Диана, опуская камеру на ремень.

После репетиции мы пошли в кафе. Впятером — Диана, Макар, Денис, я и моя папка с бумажками, от которой я не могла отказаться даже в выходной.

Сначала было неловко. Мы не знали, о чём говорить. Молчали, пили чай, рассматривали меню, делали вид, что заняты. Потом Макар сказал:

— А давайте после школы вместе что-то снимем?

Я подняла голову.

— Что снимем?

— Что-нибудь настоящее. Кино. Не для школы, не для оценок. Для себя. Для поступления.