Пролог

Чёрный экран.

Плеск воды. Тихий, ритмичный, будто кто-то очень далеко и очень терпеливо ударяет ладонью по глади озера. Этот звук не имеет ни начала, ни конца. Он был здесь задолго до них. Он останется здесь после них.

«Кипарисовое озеро в Сукко», — говорит голос. Спокойный, женский, чуть отстранённый. — «Местные говорят: здесь иногда можно увидеть то, чего быть не должно. Эту запись сделали четверо абитуриентов из Краснодара летом 2026 года. Они приехали снять документальный фильм о древней легенде. Они сняли больше, чем планировали. Всё случилось за одни сутки. Один день, который изменил всё. Двадцать четыре часа, после которых они стали другими. Навсегда».

Часть первая. ПЕРЕД ОЗЕРОМ

Глава 1. Диана

Я помню школу.

Не так, как помнят её отличники — через пятёрки в дневнике и похвалу учителей. И не так, как помнят её троечники — через зубрёжку перед контрольными и сожаления о несделанных уроках. Я помню школу как череду лиц, которые мелькали мимо меня тринадцать лет. Ровно тринадцать — с первого класса по выпускной. И за всё это время я не сказала ни одного лишнего слова тем, кто учился со мной в одной параллели.

Я была в 11 «Б». Моя параллель — это коридор на втором этаже, окна во двор, запах хлорки из туалета, который никогда не выветривался, и вечный звонок, который я игнорировала чаще, чем слушалась. Мать говорила: «Ты не поступишь никуда». Я отвечала: «Я и не хочу никуда поступать. Я хочу снимать». Мать плакала. Отец молчал. А я брала камеру и уходила.

Камера появилась у меня в четырнадцать. Старая, с царапиной на объективе, доставшаяся от дяди, который работал на телевидении в девяностых и давно переключился на продажу автозапчастей. Он отдал мне её со словами: «Всё равно пылится». Я взяла — и не выпускала из рук с тех пор. Я спала с ней в обнимку, положив на подушку рядом с головой. Я брала её в ванную, когда мылась, — ставила на стиральную машину, чтобы видеть. Я чистила её зубной щёткой, когда на линзу попадала пыль. Протирала специальными салфетками, которые покупала на деньги, отложенные от завтраков. Для меня это была не техника. Это был друг. Единственный, кто никогда не предавал, не переспрашивал, не требовал объяснений.

В школе меня считали странной. Честно говоря, не без причины. Пока одноклассники списывали друг у друга алгебру, шушукались на задних рядах и передавали записки, я сидела за той же партой и монтировала на телефоне очередную короткометражку. Пока они обсуждали, кто с кем пошёл на выпускной, я бегала с камерой по школьному двору, снимала голубей, тени деревьев, трещины на асфальте. Я ловила кадры, которых никто не замечал. Со стороны это выглядело бессмысленно — девчонка с камерой, которая тычет объективом в лужи, в небо, в пустые стены. Но для меня эти кадры были важнее любого экзамена. В каждом кадре была правда. В учебниках — нет.

Однажды я снимала школьный двор после дождя. Ливень только что закончился, небо ещё было серым, тяжёлым, а воздух — мокрым и свежим. Лужи отражали облака, и в одной из них, самой глубокой, у самого крыльца, мне почудилось чужое лицо. Не моё. Не знакомое. Чужое. Я подняла голову — никого. Потом пересмотрела запись дома, на компьютере, увеличила, замедлила. Никакого лица. Только вода и облака. Но я поклялась себе, что видела. И не я одна — камера тоже.

С тех пор я стала замечать странное чаще. Тени на пустой детской площадке после девяти вечера. Шаги за спиной, когда в коридоре никого нет. Свет в заброшенном доме на соседней улице, где не горит электричество уже лет десять. Я не говорила никому — ни матери, ни тем более одноклассникам. Думала, что схожу с ума. Или что у меня слишком богатое воображение. Но камера не врала. Камера показывала то, что было. Иногда — больше, чем было.

Учителя махнули на меня рукой. Классная руководительница ставила «три» за поведение и говорила: «Диана, ты могла бы учиться лучше, если бы не твоё… увлечение». «Увлечение» — она произносила это слово как приговор, как название болезни. Я кивала, убирала камеру в рюкзак, дожидалась конца урока и снова доставала её. На переменах, на больших переменах, после уроков — я снимала всегда.

Я прогуливала много. Иногда просто сидела в городском парке с камерой, снимая прохожих. Старушек на скамейках, мам с колясками, белок, которые подбегали за орешками. Иногда уходила в заброшенный дом на окраине — там были красивые тени и потрескавшиеся стены, из-под обоев виднелась старая штукатурка, на полу валялись газеты двадцатилетней давности. Родители ругались, мать плакала, отец молчал. Но я не могла остановиться.

У меня был небольшой блог. Я выкладывала свои короткометражки — чёрно-белые, странные, без сюжета. Просто настроение. Просто кусок жизни, вырезанный из реальности. Ролики набирали по несколько тысяч просмотров, иногда в комментариях писали: «Это гениально» или «Что за бред?» Мне было всё равно. Я снимала не для них. Я снимала, потому что не могла дышать без этого.

В школе меня знали как «ту девчонку с камерой». Я ходила с ней даже на переменах — маленькой чёрной тенью, которая вечно куда-то целится объективом. Одноклассники сначала подкалывали, дразнили, прятали рюкзак, чтобы я опоздала на съёмку. Потом перестали замечать. Я была для них как мебель — всегда здесь, но не совсем настоящая. Как стул в углу класса, который стоит уже десять лет и на который никто не садится.

Других я знала хуже, чем они знали друг друга.

Маша училась в 11 «А». Активистка. Её можно было узнать за километр — вечно с папками в руках, вечно куда-то бежит, вечно что-то организует. Директор её обожал, учителя ставили в пример после каждой линейки. Я думала: «Как можно жить с такой тотальной правильностью? Это же невозможно. Это же скучно». И завидовала. Сама себе не признаваясь.

Её брат — Макар — был старше на два года, учился в 11 «В». О нём знали все. Школьный театр был его личной сценой, его крепостью, его убежищем. Он играл в каждой постановке — от эпизодических ролей до главных. Забывал текст только один раз — в девятом классе, когда замер посреди монолога, покраснел, начал заикаться и сказал в зал: «Простите, я сейчас». Зал засмеялся — не зло, скорее удивлённо. Но Макар после той сцены не разговаривал ни с кем три дня. Маша заходила посидеть на краю кровати. Но он молчал.

Я видела его репетиции раз или два — подсматривала через щель в дверях актового зала, прижимая камеру к груди. Он был другим, когда играл. Не школьником в джинсах и кедах, растянутых на коленях. Он был кем-то большим. Будто одевал чужую кожу и растворялся в ней полностью, без остатка. Тогда я впервые подумала: «Может, мы с ним похожи». Он убегал в роли, я — в кадр. Оба прятались за чем-то, чтобы не показывать себя настоящих.

Денис учился в 11 «Г». Его я почти не замечала. Потому что он делал всё, чтобы его не замечали. Сидел в углу столовой, в углу класса, в углу школьного двора. Всегда в наушниках. Большие, чёрные, такие, что не видно половины лица — только подбородок и скулы. Одна я знала, что он пишет звук. Он носил с собой маленький диктофон — старый, на батарейках, с потёртым корпусом и заклеенной скотчем крышкой отсека — и записывал что-то постоянно. Шаги, голоса, шум дождя, треск старого паркета. Иногда я представляла, что у него в наушниках: может, города, может, шум трассы, может, чей-то шёпот.

Мы не разговаривали. Ни я с ними, ни они со мной. Тринадцать лет в одной школе — и ноль слов. Ноль настоящих разговоров. Только лица в коридоре, мелькающие между звонками. Маша с папками, за которой всегда хвост из младшеклассников. Макар с театральной афишей, который репетирует монологи на ходу. Денис с наушниками, который смотрит в пол и никуда не смотрит. Я с камерой.

Я думала, так будет всегда. До выпускного. До того дня, когда мы разъедемся кто куда — кто в Москву, кто в Питер, кто в Краснодарский университет, кто вообще неизвестно куда. И я останусь одна со своей камерой и своими тенями.

А потом случился последний звонок.