Глава пятая. Устраивается пир, чтобы утвердить вечную любовь. Трудно прикрыть этажеркой прелюбодеяние чистой девы

Итак, Цзинь Вэньцин увидел, что Айюнь стоит коленопреклоненный на коврике и тихо бормочет молитву. Он сделал знак Го Чжаотину, прося не шуметь. Но его слова спугнули юношу: он торопливо вскочил. Даже слуга, находившийся в доме, выбежал им навстречу с возгласами приветствия.

Цзинь и Го познакомились с Айюнем уже давно, на одном из пиров. Го Чжаотина юноша знал особенно хорошо, поэтому, завидев друзей, подошел к ним и почтительно поклонился каждому. Айюнь оказался под лунным светом, и Цзинь Вэньцин внимательно оглядел его. Действительно, это был очень красивый юноша, обладавший прелестью яшмы и теплотой жемчужины. Сердце Цзинь Вэньцина невольно сжалось, когда перед его взором возникло нежное личико, на которое страшно было даже дунуть: ясные глаза, проникающие в самую душу, темные, близко сдвинутые брови, розовые щеки с ямочками и маленький ротик, похожий на только что расколовшийся плод граната. «Кто бы мог ожидать, что Цао Ибяо, не сумевший сделать карьеру, окажется настолько удачлив! – подумал Цзинь. – А я, хоть и считаюсь литературным корифеем, не смог приобрести такого прелестного спутника жизни!»

Пока Цзинь Вэньцин предавался этим размышлениям, Го Чжаотин взял Айюня за руку и со смехом спросил:

– Ты для кого это так чистосердечно куришь фимиам небу? За кого молишься?

Айюнь покраснел и улыбнулся.

– Ни за кого. Во время Праздника середины осени ^[84] я забыл возжечь курения Луне. Вот сейчас и хочу наверстать.

– Господин Го! – вмешался слуга, стоявший на ступеньках. – Не верьте ему! Он молит, чтобы наш хозяин занял первое место на экзамене! «Учеными заведуют на Луне, – говорит он. – Стоит только У Гану ^[85] отрубить своим яшмовым топором ветку или хотя бы полветки от кассии и подарить ее нашему господину, как тот сразу получит степень. Недаром про успешно выдержавших экзамен говорят, что они „сорвали ветку кассии в Лунном дворце“». С тех пор как хозяин ушел на экзамены, Айюнь каждый день совершает здесь поклоны Луне и уже набил себе шишку величиной с драконов глаз ^[86]. Если не верите, поглядите сами!

Айюнь бросил негодующий взгляд на слугу и повел Го Чжаотина с Цзинь Вэньцином в комнату.

– Не слушайте эту обезьяну, господин Го, – произнес он. – Наш хозяин еще утром вернулся с экзаменов и сразу лег спать. Посидите немного в кабинете, а я пойду разбужу его.

Го Чжаотин, осклабившись, нагнулся к Айюню.

– С каких это пор ты присвоил себе Цао Ибяо? Ни дать ни взять – Мэн Гуан, что окрутила Лян Хуна! ^[87] А я ничего не знал!

Актер понял, что сболтнул лишнее, и сердито возразил:

– Я просто продолжал слова слуги. Если господин Го будет придираться ко мне, я больше не раскрою рта!

Они вошли в гостиную. Го Чжаотин давно уже не бывал здесь, поэтому он окинул комнату внимательным взглядом и сказал Цзиню:

– Смотри, в каком порядке содержатся книги, картины и домашняя утварь! Совсем непохоже на тот ералаш, который вечно царил у Цао Ибяо. Это заслуга Айюня.

– Интересно, сколько Ибяо пришлось потрудиться, чтобы добыть себе такую замечательную жену! – со смехом подхватил Цзинь Вэньцин.

Айюнь сделал вид, будто не слышит и, вместо того чтобы пойти за Цао Ибяо, начал рыться в ящиках стола.

– Почему ты не разбудишь хозяина? – спросил Цзинь.

– Я хочу показать вам его экзаменационное сочинение.

– Нечего показывать, мы и так знаем, что Цао Ибяо написал хорошо, – заметил Го Чжаотин.

– Тут дело сложнее. Каждый раз, когда хозяин говорит, что написал недурно, он не выдерживает экзамена. А стоит ему обрадоваться своим успехам, получается еще хуже: тогда его сочинение даже первой проверки не проходит. Сегодня он был очень недоволен; сказал, что написал отвратительно. Я думаю, если ему сочинение показалось плохим, оно как раз придется по вкусу господам экзаменаторам, и тогда можно на что-то надеяться. Поэтому я и хочу попросить вас прочесть.

Сказав это, он протянул Цзинь Вэньцину бумагу с красными клетками. Внезапно из спальни послышался кашель.

– Айюнь, с кем это ты там шушукаешься?

– Господа Го и Цзинь пришли навестить вас, – откликнулся юноша. – Вставайте, они уже давно здесь!

– Попроси их посидеть, а сам иди сюда, у меня к тебе дело есть.

Актер взглянул на Цзинь Вэньцина и Го Чжаотина, засмеялся и исчез в спальне. Некоторое время оттуда доносился шорох одежды и тихий разговор, затем в гостиную вышел улыбающийся Айюнь, позвал слугу и вместе с ним исчез из комнаты.

Через мгновение из спальни появился Цао Ибяо – гладко причесанный, в новом белом шелковом халате, усеянном крупными пионами. Поклонившись друзьям, он промолвил:

– Извините, что заставил вас долго ждать!

– А мы как раз оценивали твое творение, – ответил Цзинь Вэньцин. – Странно: и ты научился говорить этими глупыми штампами!

Цао Ибяо вырвал сочинение из рук Цзиня и бросил его в корзинку.

– Не будем вспоминать об этой осточертевшей дряни. Договоримся лучше с Цянь Дуаньминем, Хэ Тайчжэнем и Лу Жэньсяном и вместе отправимся к Айюню!

– А зачем мы к нему пойдем? – поинтересовался Го Чжаотин.

– Нет, нет, правильно! – воскликнул Цзинь Вэньцин. – Несколько дней назад мы с ними условились поздравить Айюня!

– Ах да, у Айюня истек срок обучения! – молвил Го Чжаотин. – Как называется его труппа? Где она находится?

– Своей труппы он еще не создал, и сегодня мы соберемся у его учителя Мэя, – ответил Цао Ибяо.

С этими словами он написал три записки, позвал слугу и велел разнести их по адресам, попутно приказав нанять пролетку.

– Нанимать не нужно, – сказал слуга. – Лошадь и коляска Айюня оставлены для вас в задней конюшне. Сам он отправился пешком.

Цао Ибяо кивнул и обратился к Цзинь Вэньцину и Го Чжаотину:

– Ну, тогда поехали, там поболтаем!

Друзья сели в коляску и вскоре прибыли к дому, где помещалась труппа «Радостное согласие». Зал был убран роскошно, в воздухе плыл аромат коричных цветов и орхидей. Над головами висели шелковые фонари причудливых форм с изображениями парящих фениксов. Пол устилал мягкий ковер, на котором были вышиты два дракона, резвящиеся в воде. Стены были увешаны картинами придворных художников династии Северная Сун ^[88]. На специальной подставке теплилась бронзовая курильница времен минского императора Сюаньцзуна ^[89]. Вся мебель была вырезана из красного и желтого дерева руками знаменитых мастеров. Посреди зала возвышался стол, полный самых изысканных яств, которые когда-либо производили море и суша. Здесь же стояла тонкая посуда из расписного фарфора времен императора Канси ^[90] и синего фарфора, прославившегося при императоре Цяньлуне. Цянь Дуаньминь и Хэ Тайчжэнь уже были на месте, один Лу Жэньсян запаздывал. Пришлось сесть за стол, не дожидаясь его. Айюнь, по обычаю, поднес каждому гостю вина и сел рядом с Цао Ибяо. Друзья вызвали мальчиков, несмотря на то что Цянь Дуаньминь и Хэ Тайчжэнь для приличия попытались возражать. Нарядные, надушенные юноши, звон чашек с вином, громкая музыка лишили мужчин самообладания, а от выпитого вина сильнее забурлила кровь. Словом, гости вволю насладились тем, что рисуют на стенах беседок, и тем, что изображено в «Записках у моста Баньцяо». Когда мальчики ушли, Айюнь, улучив момент, подошел к выбравшему его гостю. Один потчевал другого, и постепенно разговор зашел о знаменитых людях того времени.

– Древние говорили, что столица – это людское море, – заметил Цянь Дуаньминь. – И, по-моему, говорили правильно. Какую бы науку ни изучать, всегда найдешь человека, с которым можно посоветоваться.

– Да, это так, – согласился Цзинь Вэньцин. – Мне кажется, с тех пор как мы перебрались в столицу, нам удалось приобрести обширные знакомства: мы видели и высоких сановников, и знаменитых ученых. Но кто же из них первый? Ради забавы мы можем сравнить их достоинства!

– Нельзя ко всем подходить с одной меркой, – возразил Цао Ибяо. – На мой взгляд, сравнивать можно только по специальностям. В каллиграфии первенство, безусловно, принадлежит Гун Пину. Из любителей древних надписей самым выдающимся является Пань Цзунъинь, а что касается стихов и прочих жанров, то здесь свою эпоху прославил Ли Чжиминь. Познания его настолько обширны, а эрудиция так глубока, что его даже нельзя отнести к какой-либо одной школе. Лишь северянин Чжуан Чжидун^[91] может тягаться с ним, да и то только в смысле воздействия на своих земляков.

– Ну а как вы относитесь к Чжуан Юпэю и Чэнь Шэню? – спросил Го Чжаотин.

– Острота их стиля приводит в трепет, это литературные таланты, совсем недавно проявившие себя, – с чувством произнес Цянь Дуаньминь. – Но, кроме них, есть еще Хуан Лифан и Ван Сяньци, имена которых также широко известны.

– Среди маньчжуров наибольшего внимания достоин Чжу Пу, – вставил Цао Ибяо.

– А Чэн Юй? – возразил Цянь Дуаньминь.

– В изучении географии северо-запада самую громкую славу стяжал Ли Дяньвэнь, – сказал Цзинь Вэньцин.

В разговор вмешался Хэ Тайчжэнь:

– Из этих людей я ценю только двух Чжуанов, ибо их таланты по-настоящему полезны для современников. Широта, сила, образность Чжуан Чжидуна, несомненно, помогут ему создать самостоятельное направление в науке. У него есть лишь один недостаток: он слишком честолюбив. Иное Чжуан Юпэй. Он кропотлив, но смел, благодаря чему способен вершить большие дела. К сожалению, он немного вспыльчив!

В самый оживленный момент беседы в комнату вошел новый гость. Это был Лу Жэньсян. Все встали, чтобы приветствовать его.

– Вы слыхали, что двор назначил на послезавтра экзамены для ученых, занимающих должности? – спросил Лу.

– Это правда?! – изумленно и обрадованно вскричали гости.

– Сегодня президент академии «Лес кистей» сказал мне, что об этом будет издан императорский указ. Наши академики давно уже не брали в руки кистей и ослепли от старости. Они, поди, обделаются от страха, услыхав такую весть. Вот увидите, завтра на рынке Люличан вздорожают тушь и бумага, ведь ученые действуют по поговорке: «Пока гром не грянет, никто не припадет к стопам Будды!»

Все засмеялись, но предстоящий экзамен вызывал беспокойство, поэтому гости вскоре простились с Цао Ибяо и разошлись.

На следующий день действительно был издан императорский указ, призывающий всех ученых, занимающих должности, явиться во дворец на экзамены. Цзинь Вэньцин, разумеется, рассказал об этом своей жене, и они вместе начали готовить все необходимые письменные принадлежности. Жена Цзинь Вэньцина, урожденная Чжан, была очень умной и энергичной женщиной. Она тотчас пополнила недостающее, исправила сломанное, и в мгновение ока все было готово. Цзинь Вэньцин сам отобрал несколько кистей из барсучьего волоса, к которым привык, и старательно натер целый пузырек туши.

Надо сказать, что умение натирать тушь было самым большим искусством ученых Цинской династии, так как богатство и положение достигались главным образом с помощью туши. Если она была натерта как следует, иероглифы получались красивыми и жирными, и экзаменатор немедленно клал сочинение в свой портфель. Если же тушь была плохой, знаки выходили неровными, с перерывами. Тогда вы всю жизнь оставались бедным книжником, так и не получая возможности выдвинуться. Поэтому ученые растирали тушь с таким же священным трепетом, с каким премьер-министры добавляли специи в суп императора. Но не будем отвлекаться от темы.

В день экзаменов Цзинь Вэньцин еще до рассвета направился к Внутреннему городу ^[92]. Добравшись до Восточных ворот, он сошел с коляски и, положив на плечо сундучок с экзаменационными принадлежностями, быстро зашагал к залу Охраны спокойствия. Все экзаменующиеся были уже на местах. Цзинь расставил складной столик и устроился в освещенном солнцем восточном углу зала. Оглядываясь вокруг, он стал искать знакомых. У противоположной стены он увидел Цянь Дуаньминя, Хэ Тайчжэня и Го Чжаотина. Лу Жэньсян оказался почти рядом с ним. Перед каждым на столике лежала чистая тетрадь, которую владелец старательно заслонял рукой от соседей, словно боясь, что те могут подсмотреть. Склонив головы над столами, все что-то писали.

Едва Цзинь Вэньцин успел поздороваться с друзьями, как раздался крик:

– Господин Чжидун! Прошу вас, садитесь здесь. – Подняв голову, Цзинь увидел крохотного человечка с хитрым обезьяньим лицом, черной бородкой и короткими густыми волосами. Он выглядел очень странно в своем новом длинном шелковом халате. За плечами у него виднелась квадратная тростниковая корзина. «Да ведь это Чжуан Чжидун!» – подумал Цзинь Вэньцин. А карлик тем временем пробрался в восточный угол зала, огляделся вокруг и поставил свою корзину во втором ряду, около благообразного молодого человека с квадратным лицом и большими ушами.

– Юпэй, я сяду возле тебя!

Цзинь Вэньцин вгляделся внимательнее и узнал Чжуан Юпэя. Справа от него сидел Чжу Пу. «Ну вот, теперь трое знаменитостей оказались вместе!» – подумал он.

Вскоре были объявлены темы, установленные самим императором. Все что-то забормотали. Одни чесали в затылке, другие грызли ногти, третьи раскачивались на стульях, четвертые ходили взад и вперед мимо своего столика. Множество людей сгрудилось вокруг Чжуан Чжидуна, добиваясь консультации, и тот, горячо жестикулируя, что-то им объяснял. Когда солнце миновало зенит, у большинства была уже готова почти половина сочинения, и только у Чжуан Чжидуна на бумаге не было ни одного иероглифа.

– Сколько вы написали, Чжидун? – поинтересовался Чжу Пу.

– Ничего, вдохновение не приходит! – вздохнул тот.

Чжу Пу рассмеялся:

– Если вы будете ждать вдохновения, чего доброго, стемнеет и вам придется подать чистую тетрадь, как на прошлых экзаменах!

Цзинь Вэньцин чуть не прыснул, но продолжал упорно писать. Через некоторое время он услышал, что кто-то уже сдает сочинение. Поднял голову: это оказался Чжуан Юпэй, который собрал свои пожитки и, довольный, вышел.

Цзинь Вэньцин тоже кончил, оставалось только придумать эпиграф. Цзинь торопливо сочинил его, переписал: стихи показались ему неплохими. В этот момент Цянь Дуаньминь и Хэ Тайчжэнь, сдав сочинения, направились к выходу.

– Подождите меня, я только исправлю одно место! – крикнул им вдогонку Лу Жэньсян.

– Хочешь, я тебе помогу? – предложил Цянь Дуаньминь.

– Хорошо! – согласился тот.

Цянь Дуаньминь подчистил ошибку. Цзинь Вэньцин, стоявший рядом, не мог скрыть своего восхищения:

– Брат Дуаньминь, ты изумительно исправляешь. Настоящая одежда бессмертного, без швов!

Тут подошел Го Чжаотин. Все четверо вместе вышли из зала и вдруг увидели Чжуан Чжидуна, который шагал по крыльцу и что-то невнятно бормотал. Заметив Цзинь Вэньцина, он влетел прямо к нему в объятия и, крепко ухватив за руку, воскликнул:

– Вэньцин, посмотри скорей, что я написал!

В этот момент вышел Чжу Пу, только что сдавший свою работу.

– Чжидун, в зале уже темно, а ты все еще не идешь писать! – проговорил он.

Услышав это, Чжуан Чжидун заволновался и воскликнул, обращаясь к Цзинь Вэньцину и его друзьям:

– Помогите мне как-нибудь закончить!

Друзьям пришлось возвратиться в зал, несмотря на то что сочинения они уже сдали, и приступить к работе. Один графил бумагу, другой растирал тушь; Цянь Дуаньминь подчищал ошибки, Лу Жэньсян держал подсвечник, а Чжуан Чжидун торопливо писал. Когда все было кончено, в зале уже зажглись фонари. Друзья вышли через Восточные ворота Внутреннего города и отправились по домам.

Спустя несколько дней вывесили список с результатами экзаменов. Первое место занял Чжуан Юпэй, второе – Цзинь Вэньцин, третье – Цянь Дуаньминь. Все остальные оказались в низшей категории. Чжуан Юпэй получил должность старшего лектора академии «Лес кистей», Цзинь Вэньцин – просто лектора, Цянь Дуаньминь был назначен толкователем классических книг ^[93]. Чжуан Чжидуна уже повышали в должности, поэтому экзамены не принесли ему позора, хотя и не увеличили его славы.

Узнав, что Цзинь Вэньцин получил повышение, земляки и приятели, разумеется, начали устраивать в его честь угощения, и в этой суете прошло несколько дней. Когда стало немного спокойнее, Цзинь вдруг вспомнил, что еще не нанес ответного визита Чжуан Юпэю, навестившему его позавчера. Велев заложить коляску, он отправился к нему домой. Цзинь был хорошо знаком с Чжуаном, поэтому привратник провел его прямо в дом. Чжуан Юпэй сидел в своем кабинете и что-то строчил. Увидев Цзинь Вэньцина, он поспешно бросил написанное в ящик письменного стола и с улыбкой поднялся навстречу. Хозяин и гость заговорили о недавних экзаменах. Не успели они как следует посмеяться над треволнениями Чжуан Чжидуна, как подошло время обеда.

– Дорогой Вэньцин, оставайтесь у меня поесть! – пригласил Чжуан Юпэй.

Увлеченный интересным разговором, Цзинь Вэньцин тотчас согласился. Вдруг Чжуан Юпэй побледнел и, сославшись на какую-то причину, вышел. Найдя управляющего, он тихо сказал ему несколько слов и вернулся в кабинет. Вскоре после возвращения хозяина Цзинь Вэньцин увидел, как управляющий прошел к воротам, держа в руках какой-то узелок, но не обратил на это особого внимания, потому что в животе у него давно урчало от голода.

Ждать больше было невозможно, однако обеда все еще не несли. Чжуан Юпэй оживленно болтал, и Цзинь Вэньцину через силу приходилось ему отвечать. Наконец около трех часов дня показался слуга с чашками и палочками для еды. На стол были поставлены четыре тарелочки с закусками. Чжуан Юпэй пригласил гостя сесть. Цзинь Вэньцин не стал церемониться и принялся уплетать за обе щеки, несмотря на то что еда оказалась холодной и недоваренной. Внезапно у ворот послышались крики и ругань. Физиономия Чжуан Юпэя покрылась красными пятнами.

Цзинь Вэньцин спросил, в чем дело, но тот не успел ответить.

– Думаете, вы чиновники, так я вас испугаюсь? – донесся снаружи пронзительный голос. – Даже принц должен платить за съеденный рис!

Как вы думаете, кто это скандалил у ворот? Оказывается, Чжуан Юпэй задолжал хозяину продуктовой лавки за целых два месяца. Приказчик каждый день приходил требовать долг, но ему все отказывали под разными предлогами. Теперь он не вытерпел и учинил скандал.

Вы скажете, что это просто абсурд: Чжуан Юпэй, старший лектор императорской академии, не может заплатить за рис! А знаете ли вы, что он рос сиротой? Родители не оставили ему никакого наследства, и он сызмала воспитывался в семье двоюродного брата. К счастью, Чжуан оказался способным в учении, на экзаменах ему неизменно везло. Еще молодым он попал в академию, женился и взял богатое приданое. Однако характер у него был гордый – Чжуан Юпэй не любил зависеть от других. Он решил, что теперь уже сам встал на ноги, – есть еще капитал жены, – а поэтому смело отказался от помощи брата, переехал с женой в столицу и зажил своим домом. Неожиданно судьба изменила ему: не прошло и года после переезда в Пекин, как жена его скончалась. Сам Чжуан Юпэй не умел хозяйничать. Он быстро спустил все, что у него было, и вскоре его имущество оказалось заложенным или распроданным. Но идти на попятный и снова просить двоюродного брата о помощи было уже неудобно. В последнее время Чжуан жил чуть ли не впроголодь. Когда он получил повышение, начались неизбежные визиты, которые нанесли еще больший урон его финансам. Сказать и то стыдно: уже трое суток в его доме варили одну жидкую рисовую кашу. Слуги постепенно разбрелись, остались лишь двое из тех, кто приехал вместе с ним из родного уезда. Целыми днями Чжуан Юпэй роптал на судьбу. Сегодня утром он встал, выпил полчашки жидкой похлебки, разумеется, не наелся и подумал с гневом: