Футон, на котором они спали с мамой, пах приятно, в отличие от тех, на которых Мика лежала в ряд с другими детьми. Мика с мамой переплетали ноги, а потом мама широко распахивала руки и Мика заползала в ее объятия – так постель нагревалась гораздо быстрее, чем если лежать в одиночку. Тогда ей хотелось, чтобы время остановилось в том моменте.

– Хочу спать с мамой… Хочу поесть ее каши!

Это было давным-давно, когда она приехала к ним… У Мики поднялась температура. И ее накормили чем-то вкусным – какой-то густой кашей из белого риса. Приготовила ее мама. Потом они еще ели порезанный на небольшие кусочки сладкий омлет, который сверху посыпали стружкой сушеного тунца и поливали соевым соусом.

Ничего вкуснее в своей жизни Мика не пробовала.

Когда она позже заболела в «Школе», Мика рассказала об этом Хитоми-сэнсэй, и та понимающе кивнула. «А, ты про окаю – это жидкая рисовая каша. Прости, у нас тут такую не готовят», – сказала она и подала Мике мисо-суп с рисом. Хотя Мике, конечно, в тот момент ужасно хотелось маминой каши.

– Хочу есть кашу с папой и мамой! – неистово взмолилась Мика, переходя на новое место, чтобы продолжить выдавливать краску из тюбиков там.

Она вся заледенела – руки, ноги, лицо, щеки – и уже не вполне осознавала, что происходит.

– С папой и мамой… – задыхаясь, произнесла она.

Она вдруг почувствовала какой-то ком в груди – громадный сгусток запредельной грусти и горечи, каких даже не выразишь словами, и зарыдала.

– Папа, мама, папа, мама, папа, мама, папа, мама, папа, мама, папа, мама, па-па, ма-а…

Она не понимала, почему плачет и зачем зовет их. Изо рта у нее теперь вырывались лишь нечленораздельные завывания. А потом голос ее оборвался, и она не могла выдавить больше ни звука, лишь слезы продолжали течь из глаз.

Обними меня.

Забери отсюда.

Позови по имени и возьми за руку.

Хочу дотронуться до мамы.

Хочу быть рядом с ней.

Мика завопила что было мочи. Ей вдруг стало ужасно жаль тех красок, которые она выдавила в воды родника. Ведь эту драгоценность подарили ей родители. Она так старательно прятала ее от чужих глаз, а теперь просто взяла и вылила впустую.

Но без этого желание не исполнится.

Она не встретится с родителями.

Если она будет и дальше так громко рыдать, может, ее услышит не родник, а папа с мамой? Услышат и все поймут – наверное, их это огорчит…

Ее ладони были уже все в разводах от красок. Мике хотелось их помыть, но она так замерзла, что просто не могла заставить себя снова опустить руки в воду. Ладони закоченели, казалось, они были сделаны из пластика, стоит надавить – и прогнутся внутрь. Теперь она заметила, что и пижама с курткой тоже перепачкались в красках.

А еще краска повсюду отпечаталась на траве вблизи родника. Тюбики валялись тут же, все до единого выдавленные без остатка.

Мика вдруг ощутила тревогу. Папа с мамой, возможно, расстроятся, узнав, что она сделала с красками. Может, даже разозлятся.

И разлюбят ее…

В этот самый миг, когда ей в голову пришла эта мысль, Мику вдруг накрыло волной дремоты. Ей было так тяжело, так грустно – все ее существо словно искромсали на куски, но настигший ее сон оказался неожиданно теплым и ласковым.

Вроде того сладкого, теплого сна, когда они с мамой лежали вдвоем на одном футоне.

* * *

Она проснулась из-за того, что кто-то позвал ее по имени. Веки казались невыносимо тяжелыми.

И не только веки, все тело налилось свинцовой тяжестью – она осознала это лишь спустя какое-то время.

– Мика! – перед глазами у нее замаячила обритая голова Сигэру. Он встревоженно уставился на девочку.

– Сигэ-кун…

Мика чувствовала, что у нее жар. И несмотря на это, по спине пробежала дрожь.

Она распахнула глаза пошире, но в этот самый миг все перед ней как будто поплыло, закружилось в вихре, словно кто-то схватил ее сзади за шею и потянул. Голова раскалывалась от боли.

Влажная трава склонилась к ее щеке. Мика ощущала запах грязи и мокрой земли.

Рядом стояли три светло-голубых ведра.

А за ними – Ёити, боязливо глядевший на нее. Мика вдруг поняла, что уже наступило утро, и мальчики пришли за водой.

Вот и лучи солнца.

Да, точно, утро.

– С тобой все в порядке? – спросил Сигэру.

Мика рефлекторно кивнула. Она попыталась было заговорить, но смогла выдавить из себя лишь едва слышное «угу».

Сигэ с Ёити переглянулись.

А потом Сигэ взгромоздил Мику себе на спину и вынес из леса.

Так же, как и тогда, на летнем фестивале, Мика за спиной у Сигэ легонько дотронулась до его бритого затылка. И, как и в прошлый раз, прикосновение оказалось приятным. Правда, щетина стала еще более короткой и колючей.

– Сигэ-кун.

– Чего?

Ёити с ведром шагал позади. Микино горячее дыхание обжигало шею Сигэру – она и сама это понимала.

– А у тебя что, волосы совсем не растут?

И почему ей только пришло в голову об этом спросить? Ему это, наверное, тоже показалось странным. Но, помолчав немного, Сигэру ответил:

– Меня так мама постригла. Недавно, когда мы виделись. Поэтому они такие короткие.

– Ясно, – кивнула Мика.

Ей снова захотелось плакать, и она крепко зажмурилась. Она отчаянно пыталась покрепче вцепиться в спину Сигэру, но тело ее ослабло, и она несколько раз чуть не соскользнула наземь.

И все это время в ушах ее стояло журчание реки, что текла из родника.

* * *

Ей казалось, будто она тонет в снегу.

В голове было ослепительно пусто. Даже с закрытыми глазами Мика чувствовала, будто стоит посреди неясной белой дымки. Прижавшаяся к подушке голова утопала все глубже и глубже в футоне вместе с этой самой подушкой, и Мика словно падала куда-то, все ее тело затягивало туда неведомой силой.

Взрослые суетились вокруг.

Спала она в какой-то неизвестной для себя комнатушке – не в холле вместе с остальными и не в медицинском кабинете в Училище.

Мика помнила, как Сигэру тащил ее на спине. Но самого его здесь не было.

Когда взрослые забрали у него девочку, Сигэру обеспокоенно посмотрел ей вслед. Мике не хотелось, чтобы он уходил, но учителя-мужчины из начальной и средней школы, имен которых она пока не знала, сняли ее с его спины и унесли.

Дремота, головная боль и мутные отрезки бодрствования как будто сливались в один долгий сон.

– Плохо дело, – кажется, это сказала Хитоми-сэнсэй.

Футон, на котором лежала Мика, был приятно прохладным на ощупь. Но в следующую же секунду она поняла, что под одеялом стало жарко от температуры ее тела, а матрас насквозь вымок. Само же одеяло сбилось в комок.

Подушка, в которой утопала голова Мики и которая как будто затягивала ее в себя, теперь вдруг превратилась в пузырь с холодной водой. Каждый раз, когда Мика поворачивалась, льдинки внутри постукивали друг о друга. Неровные кусочки приятно холодили, но вертеться на них было больно.

Мика не знала, день на дворе или ночь – она лишь увидела, как освещение за окном начало меняться. Непонятно было даже, какая там погода. Как будто бы шел снег, но, может, ей так казалось потому, что в своей голове она все еще тонула в белоснежной пелене. Она чувствовала жар от печки и теплый воздух, из-за которых запотели стекла в окнах, но внутри ей по-прежнему было холодно и одновременно жарко.

– Мика, – позвала ее Хитоми-сэнсэй. – Есть будешь? – спросила она, указав девочке на миску.

Белый-белый рис. Но с какой-то жидкостью.

Когда Мика догадалась, что перед ней – та самая каша, она закивала. Пахла она в точности как нагретые водоросли нори, которые они использовали в поделках.

Мика не смогла приподняться с постели самостоятельно, поэтому Хитоми-сэнсэй пришлось поддержать ее и поднести полную ложку прямо к ее рту. Губы у Мики пересохли, и когда каша коснулась их, это было все равно что наконец-то глотнуть воды после долгой жажды.

Блюдо, о котором она мечтала столько времени, оказалось безвкусным.

И никакого тебе сладкого омлета, соевого соуса и сушеного тунца. Наверное, в этом и причина. Но Мика не была уверена, стоит ли об этом говорить. Теперь Хитоми-сэнсэй приблизила к ее губам вытянутый сосуд с водой, напоминавший то ли флейту, то ли фигурку маленькой птички, и дала девочке попить.

– Все будет хорошо, Мика, – сказала она. – Температура у тебя обязательно понизится. И лучшее, что мы можем сделать, – это ждать, пока все пройдет естественным образом.

Хитоми-сэнсэй говорила гораздо мягче, чем обычно, когда они были вместе с остальными детьми. Так странно, что учительница, несмотря на свое положение, так ласково обращается с одной только Микой.

– Никто на тебя не сердится, – добавила она.

И тут Мика поняла.

Вот оно что. Она совершила нечто, из-за чего они могли рассердиться.

Не стоило, наверное, убегать на улицу посреди ночи. Девочки из младших классов тоже носились к роднику загадывать желания, но это было рано утром – ночью на такое еще никто не решался.

– Мика.

Это уже был другой голос.

Он принадлежал мужчине – Мидзуно-сэнсэю.

Директору подготовительного отделения.

За окном сгустились сумерки.

Мика едва могла различить синие и красные всполохи пламени, мелькавшие в печи у входа в комнату. Она чувствовала шедшее оттуда тепло. В комнате не было больше ни Хитоми-сэнсэй, ни ее каши. И Мика даже не представляла, сколько прошло времени.

Мидзуно-сэнсэй сидел рядом с ее постелью и смотрел на нее сверху вниз.

– …Сэнсэй.

Она хотела обратиться к нему как обычно, «Мидзуно-сэнсэй», но в горле словно образовался ком, и она смогла пролепетать лишь это.

Глаза Мидзуно-сэнсэя почему-то напомнили ей о слонах, которых она видела в иллюстрированных атласах и на видеозаписях. Они казались добрыми, но уловить, о чем он думал, было абсолютно невозможно.

За спиной Мидзуно-сэнсэя она заметила еще нескольких учителей. Почти все преподавали в младших и средних классах. И ни одного из подготовительного отделения, даже Хитоми-сэнсэй, хотя с ними Мика проводила больше всего времени.

– У тебя что-то болит?

Мика ничего не ответила. В голове так мутно, что она не была до конца уверена, болит ли у нее и в самом деле что-то или нет. Она лишь уставилась на бороду Мидзуно-сэнсэя и заметно выделявшиеся на общем фоне седые волоски в ней.

– Краски в родник ты вылила? – снова спросил он.

И опять она промолчала. Потому что все было не так. Она отдала их роднику в обмен на желание.

Мидзуно-сэнсэй пристально глядел на нее. Мика отчаянно пыталась отыскать в глубине его глаз хоть какие-то эмоции. Но она все не могла понять, о чем он сейчас думает. И чем больше пыталась, тем сильнее разрасталось у нее в груди чувство какой-то неизъяснимой тревоги.

– А сделала ты это потому, что девочки из младших классов рассказали тебе, будто это поможет твоему желанию исполниться? Не было никакой другой причины, так?

Тут Мика, все еще лежа в постели, наконец кивнула, едва опустив подбородок вниз. Слова как будто застряли в горле.

«Никто на тебя не сердится» – так сказала ей Хитоми-сэнсэй, когда принесла кашу. Мидзуно-сэнсэй тоже не выглядел разгневанным. Но ей тем не менее почему-то казалось, что взрослые все же или раздражены, или озадачены.

Она была не одна.

Другие дети тоже бросали в родник свои драгоценности – ленточки и так далее. Митиэ с Ёсиэ, которые и рассказали обо всем Мике, возможно, тоже хотели это сделать.

Но ведь это был их секрет – тогда откуда вдруг взрослые узнали об исполнении желаний?

Мика вдруг осознала, что учителя «не сердятся» лишь потому, что она без спроса вышла на улицу ночью, а теперь слегла с температурой. И вместе с этим почувствовала, как глубоко в груди постепенно расплескивается холод – не озноб от жара, но нечто совершенно иное.

Дальше ее непременно спросят о том, что именно она загадала.

И что же ей сказать? Наверное, стоит ответить честно. Она хотела увидеть папу и маму. Пусть ее за это будут ругать – ей все равно.

Однако ни Мидзуно-сэнсэй, ни другие учителя, стоявшие за его спиной, не стали задавать ей этот вопрос. Они обменялись многозначительными взглядами, но больше никто ничего не сказал. Взрослые просто продолжали переглядываться.

– Спи, – наконец велел ей Мидзуно-сэнсэй. Голос его звучал умиротворяюще. – Тебе надо побольше отдыхать, чтобы вылечиться.

– …Хорошо, – слабо ответила Мика.

Взрослые, переговариваясь на ходу, вышли из комнаты. Из-за закрытой двери Мика услышала, как Мидзуно-сэнсэй говорит что-то другому учителю.

И только оставшись в одиночестве, она вдруг сообразила.

Краски, Микину драгоценность, ей подарили родители. Она бы не удивилась, если бы учителя поинтересовались, откуда у нее взялась такая вещица, но никто так об этом и не упомянул. Может, они уже все узнали у самих папы с мамой? А ну как родители пожалели о своем решении дать ей краски с собой – в груди кольнуло от этой мысли.

Значит, ее желанию не суждено сбыться? Она хотела встретиться с папой и мамой, но их здесь нет. Они не приедут.

Она так старалась, выдавливая краски, но, может, это не считается? Мика ведь не «бросила» их в родник, а «вылила», как выразился учитель.

Она свернулась калачиком на своем футоне. Закрыв лицо ладонями, она ощутила все еще исходивший от пальцев запах краски.

Внутри нее разрасталась глубокая печаль – гораздо хуже той, что может поставить взрослых в тупик – и в уголках глаз проступили слезы. Солоноватые капли покатились вниз по сухим щекам.

Сердце сдавливали тоска и разочарование – ее желание никогда не исполнится, и ко всему прочему она еще и лишилась своих драгоценных красок. Скрючившись в постели, Мика тихо заплакала. Но никто не пришел – ни ее учителя, ни родители. Она плакала и звала их, но никто так и не появился.

* * *

Прошло довольно много времени, прежде чем до нее донесся детский голосок.

– …Мика-тян!

В комнату к ней заглядывали лишь учителя, и она давно уже не слышала никого из ребят своего возраста.

Мика не знала, сколько дней она уже здесь лежит, но в голове заметно прояснилось по сравнению с тем, что было вначале, и она многое смогла обдумать. Ей уже не было холодно, только голова болела сзади, наверное, из-за того, что она слишком долго спала в одном положении.

Она подняла голову и услышала, как кто-то стучится. Приглядевшись, Мика заметила маленькую ладошку, колотившую в окно с улицы.

Мика медленно вылезла из постели. Она словно разучилась стоять прямо – пришлось ползти на коленях, и уже одно это движение заставило все тело задеревенеть от напряжения.

Придвинувшись к окну, она осторожно поднялась. Оказалось, что звала ее Титосэ. Вытянувшись на цыпочках, та замерла за окном.

Их взгляды встретились. Щеки Титосэ раскраснелись. Похоже, на улице было очень холодно. Она пришла в одиночку и стояла, уставившись на Мику. На голове у нее была шапка, на шее – шарф.

Мика попыталась открыть окно, но не смогла достать до защелки. Она встала на носочки, потянулась руками вперед, но ей все еще чуть-чуть до нее не хватало.

– Не открывай, – раздался с улицы голос Титосэ.

И все-таки Мике хотелось это сделать. Из-за стекла она плохо слышала, что говорит Титосэ. Мика потянулась вперед еще сильнее – иначе они и не поговорят нормально, но тут ноги ее с непривычки подкосились, и она чуть не упала.

– Не надо, – снова сказала Титосэ.

– А остальные?.. – спросила Мика.

Она так давно ни с кем не говорила, что даже не смогла как следует произнести слова.

– Играют, – ответила Титосэ. – Сегодня у нас «Игры» вместо занятий, так что все разбрелись по Площади и Полю.

– Понятно.

Мика скучала по всем. Она уже сто лет никого не видела.

За стеклом Титосэ на мгновение потупила взор, но быстро снова перевела взгляд на Мику.

– Ты загадала желание?

Этот неожиданный вопрос застал ее врасплох. Они с Титосэ никогда раньше об этом не говорили. Но ее глаза, неотрывно уставившиеся на Мику, были такими чистыми, прозрачными, и она как будто совсем не думала о ней плохо. Поэтому Мика кивнула:

– …Ага.

Титосэ легонько выдохнула. Глядя на белесые клубы пара вокруг ее рта, Мика поняла, что снаружи куда холоднее, чем в ее комнатке, – температура в этих двух мирах была абсолютно разной.

Титосэ как будто хотела что-то сказать.

Но тут…

Раздался резкий свист. Мика много раз слышала его, пока спала здесь. Свисток, сигнал от учителей, что пора заканчивать игру или другое занятие.

Титосэ молча повернулась на звук, а потом обратно к Мике. Она опять попыталась заговорить, но тут же сжала губы, словно не дав словам вырваться наружу, и выдавила лишь короткое:

– До встречи. Поправляйся!

– Спасибо, – пробормотала Мика.

Она, наверное, даже не услышала.

Титосэ развернулась и побежала прочь. Мика явственно ощущала там присутствие других детей. И только она одна осталась здесь, вдалеке от остальных. Ей стало грустно.

Чтобы избавиться от этого чувства, она снова легла на футон и, свернувшись клубком, попыталась уснуть.