На дне сна

Каждую ночь он тонул во сне. Это не было погружением, нет – это было падение в яму, внезапное и стремительное, когда сознание гасло, как опрокинутая свеча, и его подхватывала густая, смолистая волна небытия.

Сон был всегда один и тот же, и от этого он знал ему цену. Он был не сновидением, но местом. Тюрьмой, выстроенной из теней и страха. Там не было ни солнца, ни луны, лишь тусклый, безочаговый свет, исходивший отовсюду и ниоткуда, окрашивавший всё в гнилой, свинцовый цвет. Воздух был густ и неподвижен, им нельзя было надышаться, он давил на грудь, как плита могильного камня.

И он шёл. Шёл по бесконечной дороге, утопая в чёрной, безжизненной грязи, что чавкала и засасывала его ступни с тихим, удовлетворённым вздохом. По обе стороны дороги стояли деревья голые, кривые, с обломанными сучьями, простиравшими к нему свои острые, костяные пальцы. Они не шелестели, ибо ветра в том мире не существовало. Существовала только тишина, но не благодатная, а тягучая, зловещая, полная невысказанных угроз.

Он знал, что должен идти вперёд, хотя и не помнил зачем. Какая-то невидимая сила, холодная и неумолимая, тянула его за собой, как нитка за иглой. И он шёл, чувствуя, как тяжесть в груди растёт, превращается в камень, в свинец, в целую гору, что вот-вот раздавит его насмерть.

Иногда впереди мелькала тень. Человеческая ли, нет ли – он не мог разобрать. Она манила его, то появляясь, то исчезая в серой мгле, и он бросался за ней, надеясь на спасение, на компанию, на слово, на крик, на что угодно, лишь бы разорвать эту удушливую тишину. Но стоило ему приблизиться, как тень расплывалась, таяла, оборачиваясь то кривым деревом, то просто клубком темноты, и тогда он слышал внутри себя беззвучный, ледяной смех.

Он пытался крикнуть и не мог. Горло было сжато твёрдой, невидимой рукой. Он пытался проснуться и не мог. Веки были пришиты к глазным яблокам, а тело приковано к этому месту цепями тяжелее миров.

И самое ужасное было то, что он знал. Он знал, что спит. Где-то там, за непроницаемой завесой, существует его комната, кровать, простыни, охваченные утренним холодком, за окном город, жизнь, люди. Он знал это с абсолютной, мучительной ясностью. Это знание было последним клочком его души, зацепившимся за реальность. Он изо всех сил цеплялся за него, пытаясь разорвать липкую паутину сна, оттолкнуться от дна и вынырнуть.

Но вынырнуть было некуда.

Проснуться значило не открыть глаза в своей постели. Проснуться значило лишь перейти в другой сон, такой же липкий и безысходный. Утро, день, вечер – всё это были лишь другие слои одного великого, бесконечного Сна. Он просыпался, умывался, говорил с людьми, ел, работал – но это был всего лишь другой коридор в той же бесконечной тюрьме. Стены были покрашены в иные цвета, но сделаны из того же вещества – из лжи и забвения.

И он понимал, что так было всегда. Что не было никакого «до». Что его детство, его юность, его мысли и надежды – всё это лишь сложный, многоуровневый сон, который снится ему самому себе, чтобы скрыть ужасную правду.

Что весь мир, со всеми его страстями, войнами, любовью и смехом, – это лишь один большой, коллективный кошмар, из которого никому и никогда не вынырнуть.Правду о том, что он никогда не просыпался. Что никто никогда не просыпался.

И тогда, идя по той бесконечной дороге, он останавливался и поднимал голову к безликому, серому небу. И из его сдавленного горла вырывался не крик, а тихий, беззвучный стон, обращённый в никуда:

«Во что же мы проснёмся?»

Но ответа не было. Была только тишина. Густая, всепоглощающая, окончательная. И понимание, что спрашивать уже некого. И просыпаться уже некуда.

Наглядное введение в постструктурализм

Держало меня в тот вечер за хопу нечто среднее между экзистенциальной тоской и дешевым виски. Конкретнее – виски. Оно было настолько дешевым, что на этикетке вместо возраста выдержки было написано «хватит на всех». Я сидел в «Дыре», баре, где отчаяние витало в воздухе гуще сигаретного дыма, а на столе у стойки всегда лежала соль для посетителей и для присыпания духовных ран.

Дверь скрипнула, и ввалился он. Не тот, кто всегда вваливается – побитый жизнью грузчик или таксист с провалившимися глазами. Нет. Это был тип в потертой на локтях твидовой куртке, с бородкой, которую он, должно быть, выращивал, думая о деконструкции патриархальных норм, а получил просто козлиную бородку. В руке потрепанный томик Фуко, как будто он только что вышел не из автобуса, а с семинара по нелинейным дискурсам.

– Вы понимаете, – начал он, и от его дыхания пахло кофе и студенческим максимализмом, – что сам ваш взгляд – это конструкт? Гегемония оптикоцентризма, навязанная нам западной логоцентрической традицией.Он плюхнулся на табурет рядом, поймал мой стеклянный взгляд и тут же вцепился в него, как пиявка.

– Гегемония, говоришь? – хрипло выдавил я. – Бармен Боб вон, он тоже гегемон. Вчера коротко налил. Вот она, власть-знание в действии.Я сделал глоток своего виски. Оно вдруг стало пахнуть скукой.

– Именно! Власть производит знание! Ваше упоминание о «короткой порции» – это языковая игра, в которой скрыта иерархия «наливающего» и «получающего»! Мы должны денатурализировать этот дискурс!Но парень не оценил иронии. Его глаза загорелись миссионерским светом недочитанного Деррида.

– Послушайте, – вещал постструктуралист, – ваш стакан. Он не просто стакан. Это симулякр. Знак, отсылающий к идее «стакана», который, в свою очередь, отсылает к идее «сосуда». Но самого сосуда-как-такового не существует! Вы вытираете не стакан, а пустоту, означенную как «стаканность»!Он повернулся к Бобу, который в это время вытирал стакан тряпкой, сомнительной даже по меркам этого заведения.

– Ты что, умный? – спросил Боб. В его голосе не было вопроса. Был приговор.Боб перестал вытирать. Он медленно повернул голову. Его лицо было текстом, написанным на языке пятидесятилетнего алкоголизма и одного сердечного приступа.

– Я пытаюсь вам объяснить, что сама концепция «ума» проблематична! – не унимался мой новый друг. – Это бинарная оппозиция «умный/глупый», созданная для угнетения маргинальных способов мышления!

– Этот засранец мне мозги выносит, Боб, – просипел Танк. – Я тут просто пиво пить пришел.В этот момент с края стойки поднялась громадина по кличке Танк. Танк был не философом. Он был онтологией в застиранной фланелевой рубашке. Он подошел, и от него пахло потом и работой.

– Ага, – сказал Боб. – А он про симулякры какую-то куйню несет.

– Эй, симулякр. Заткнись.Танк положил свою ладонь, размером с говяжью голяшку, на твидовое плечо философа.

– Ваше физическое воздействие – это попытка артикулировать власть через телесность, но вы не понимаете, что ваша рука – это лишь перформативный акт, имитирующий…Философ вздрогнул, но не сдался. В его глазах читался вызов всей западной метафизике насилия.

Он не договорил. Потому что перформативный акт Танка, имитирующий удар кулаком, встретился с его лицом. Это была не деконструкция. Это была очень даже конструкция. Конструкция из костей, мышц и чистой животной ярости.

Он грохнулся на липкий пол, роняя томик Фуко прямиком в лужу пива и чьего-то просроченного отчаяния. Очки полетели в сторону. Твидовая локальность встретилась с глобальностью барного пола.

Танк вернулся к своему пиву. Боб снова принялся вытирать свой симулякр стакана. Я допил свое виски, эту метафору забвения.

– Дискредитация субъекта через насилие… патриархальный фаллоцентризм… о, Боже, мой дискурс…Он лежал, хлюпая носом, и бормотал сквозь разбитую губу:

– Заткнись, – посоветовал я. – Ты только что получил самое наглядное введение в постструктурализм из всех возможных.Я наклонился к нему, достал из кармана почти чистый носовой платок и сунул ему в руку.

– В смысле?Он уставился на меня мутными глазами.

– В том смысле, что большой Другой только что дал тебе по ехалу, – объяснил я. – А мета-нарратив власти – вот он, – я кивнул на удаляющуюся спину Танка. – И нет никакого означаемого, есть только означающее. А означающее – это боль. Всегда была, всегда будет.

Он замолчал. Понял, наконец. Поднялся, отряхнулся, сунул мокрую книгу в портфель и побрел к выходу, пошатываясь от какофонии смыслов, обрушившихся на него в виде кулака грузчика.

Я заказал еще виски. Боб налил. На этот раз даже немного больше обычного. Может, он денатурализировал мой дискурс. А может, просто пожалел. Какая, в сущности, разница?