2

В тот день, возвращаясь вместе домой, мы почти не разговаривали. Казалось, что бы мы ни сказали, неловкости не избежать. В лифте я нажала на кнопку пятого этажа. Бабушка нажала на десятый и заметила:

– А ты высокая, в маму.

– Да… наверное.

Во время этого краткого диалога я рассмотрела ее вблизи. Густые для ее возраста, коротко остриженные некрашеные волосы, широкий лоб, продолговатые глаза с гладкими, без складки веками, нос прямой и высокий; над верхней губой тянулась ложбинка, покрытая нежным пушком, губы – полные, почти лиловые. От уголков глаз и рта разбегались тонкие смешливые морщинки, а переносицу прорезали две глубокие складки.

Ростом бабушка была немного ниже меня, но спину держала ровно. Морщинистая рука, которой она опиралась на тележку, была покрыта коричневыми пигментными пятнами. В ней не было почти ничего схожего с мамой. Я вспомнила мамин узкий лоб и черные волосы, которые она постоянно красит, потому что ненавидит седину.

Единственным чувством, которое я испытала от воссоединения с бабушкой, была неловкость. Она казалась настолько незнакомой, что я даже ненадолго засомневалась, действительно ли эта пожилая женщина – та самая моя бабушка, которую я знала в далеком детстве. Еще я беспокоилась о том, что должна сказать ей при следующей встрече, не станет ли она вмешиваться в мою жизнь только на том основании, что она моя родная бабушка, не узнают ли все вокруг, что я ее внучка, приехавшая из Сеула, вопреки моему желанию жить анонимно.

В следующий раз я увидела бабушку утром через несколько дней, по дороге на работу. На парковке стоял грузовичок, в который по очереди усаживались несколько старушек. Все они были одеты в пеструю рабочую одежду. Наблюдая за ними, я встретилась глазами с бабушкой, которая в этот момент тоже собиралась сесть в грузовик. Она приветливо улыбнулась и помахала мне рукой. Я застыла на мгновение, но тоже помахала ей в ответ.

– Давай, а то опоздаем, – торопили ее старушки, и она тоже погрузилась в автомобиль.

– Я на сдельщину еду, сдельщину! – крикнула мне бабушка. – Пока!

Я молча наблюдала, как грузовик быстро скрывается из моего поля зрения.

Если бы у меня не было воспоминаний о бабушке из детства, я бы, возможно, чувствовала только ненужное давление от встречи с ней. Но мне тридцать два, и я все еще помнила, как она рассказывала мне истории, над которыми мы вместе когда-то смеялись.

В бабушкиных глазах я выгляжу не как внучка, а как незнакомая женщина за тридцать, с которой сложно иметь дело. Я для нее не милая любимая внучка, которую хочется оберегать, а всего лишь ребенок дочери, да и с той они не ладят. Меня не смущали щекотливость, неловкость и сложность наших отношений, но удивляло некое слабое подобие привязанности, которое скрывалось где-то на дне под этими эмоциями.

Когда следующим вечером я столкнулась с бабушкой в супермаркете, неловкости, которой я остерегалась, не возникло. Она шла к кассе, неся в корзинке бутылку густого соевого соуса и пачку растворимого кофе в пакетиках. Я встала в очередь за ней.

– С работы идешь? – поинтересовалась она.

– Да, вот купила поесть по пути домой, – ответила я, указав на клубнику, яблоки, хлопья, молоко и кимчи в моей корзинке.

На этом разговор прервался. Я не могла придумать подходящую для беседы тему, и бабушка, судя по всему, тоже. Расплатившись, она сложила свои покупки в тележку и направилась к выходу. Я тоже заплатила за свои продукты и догнала ее.

– Я вас подвезу.

– Все в порядке, тут же всего пять минут пешком. Не беспокойтесь, – обратилась она ко мне на «вы», видимо, почувствовав неловкость.

– У вас тяжелые пакеты, давайте я вас подвезу. Мне же все равно по пути.

– Ну хорошо, буду признательна…

Наблюдая за тем, как она садится в машину, я заметила, что, несмотря на прямую осанку, бабушке тяжело сгибать поясницу. Когда она выходила, ее движения тоже были медленными. Как бы бодро она ни выглядела со стороны, все равно старость брала свое. Я шла к лифту не спеша, подстраиваясь под ее темп.

– А чем вы обычно занимаетесь?

Она ненадолго задумалась, прежде чем ответить:

– В страдную пору езжу на сдельщину в соседнюю деревню…

– А что такое сдельщина?

– Ну как? Сдельщина. Не знаешь, что ли?

Я пожала плечами.

– Это когда помогаешь на поле. Я-то старая уже, одной не по силам работать – вот мы и ездим с другими бабками на виноградник, помогаем там понемногу. Ножницами орудуем, вот так, – произнесла она, изображая пальцами ножницы. – Ветки обрезаем, а когда виноград вырастает, накрываем его целлофаном, потом в коробки складываем. Такие дела.

– Но в вашем возрасте…

Бабушка улыбнулась:

– Тяжко просто сидеть и ждать, пока смерть за тобой придет. А так и с подругами поболтать можно, и деньжат заработать. Красота! Подвигаешься малость, и ночью потом хорошо спится.

Я не ожидала, что лифт будет так медленно ехать с седьмого этажа. Не зная, о чем еще можно поговорить, после небольшой паузы я сказала:

– А чем вы занимаетесь, когда не работаете?

– Я-то? Лежу, телевизор смотрю или в клуб для стариков захаживаю. Ничего особенного.

В этот момент лифт спустился, мы зашли и молча уставились на электронное табло с номерами этажей. Но когда я уже выходила на своем, бабушка, словно пытаясь удержать меня, сказала:

– Будет время – заходи в гости. Но только если будешь свободна! Если занята, не приходи!

Я отправилась к ней в воскресенье, вскоре после нашего разговора. Мы условились о встрече, когда в очередной раз случайно столкнулись в лифте. Я сказала, что как-нибудь зайду, и она так сильно обрадовалась, что мне от растерянности пришлось назначить конкретный день.

Я сходила на рынок за свежими розами, купила в магазине неподалеку бутылку вина и маленький торт со взбитыми сливками. В лифте я нажала на кнопку десятого этажа вместо пятого. Пройдя вперед по коридору, я увидела, что дверь в квартиру открыта нараспашку. Из нее по подъезду разносились запахи вареного риса, супа и жареной рыбы. Я остановилась перед дверью и позвала:

– Бабушка!

Она появилась в прихожей, наряженная в горчичное платье и домашние тапочки с цветочным узором.

– Проходи, проходи! Цветы? Ну что ты, не стоило, – замахала она руками.

На стене в прихожей висела картина маслом с изображением трех яблок. Планировка квартиры была такой же, как у меня. На балконе листья капусты были разложены на сушке для белья, а в большой корзине лежало несколько мандаринов сорта «халлабон»^[4]. Три тележки стояли в ряд, на них висели неразобранные сетки с зеленым и репчатым луком, яблоками, чесноком и сушеной морской капустой. Я прошла на кухню и поставила торт с вином рядом с раковиной. Вся кухня была наполнена запахом имбиря.

– Сядь вон там, подожди, – скомандовала бабушка, почти подталкивая меня к дивану, когда я предложила ей свою помощь.

Это был трехместный коричневый диван из кордовой ткани. Подлокотники были стерты до блеска, а сиденья сильно проседали. Решив, что для моей спины это слишком, я тихо сползла с дивана на пол. Напротив стоял маленький телевизор, но экран мелко дрожал и шипел. В углу за телевизором бросался в глаза огромный треугольник стены без обоев.

– Давайте я хотя бы разложу приборы, – предложила я, не зная, куда себя деть.

Бабушка замахала руками:

– Иногда надо уметь просто быть гостем.

Я осталась сидеть на месте, уткнувшись взглядом в обеденный стол на четыре персоны. Он выглядел так, словно им почти не пользовались. Бабушка принесла на подносе закуски и приборы и поставила их на стол. Передо мной поочередно возникли жареная камбала, морская капуста, перцовая паста с уксусом, тушеная редька и кимчи из молодой редьки. Затем последовали рис с каштанами и фасолью и капустный суп. Вместо воды бабушка налила мне травяной чай с семенами кассии торы^[5]. Мы сели друг напротив друга и взяли палочки для еды.

– Спасибо, выглядит очень вкусно, – сказала я.

– Ох, я забыла положить чеснок, не знаю, как будет на вкус, – пробормотала бабушка и озабоченно уставилась на меня.

Суп оказался немного пересоленным, но все же довольно аппетитным.

– Вкусно.

Бабушка покосилась на меня с подозрением.

– Честно. Капуста хорошо проварилась, мягкая, очень вкусно.

– А соль как, нормально?

– Да.

Только теперь бабушка тоже поднесла ложку ко рту.

– Да, и правда вкусно. – С этими словами она засмеялась, и мне в глаза бросились ее губы, накрашенные темно-розовой помадой.

Кажется, она даже сделала укладку, потому что ее волосы выглядели объемно. Я удивилась, осознав, что бабушка очень постаралась, чтобы хорошо выглядеть передо мной. Убрав косточки, я положила мякоть камбалы на ее рис. Немного подсушенная мякоть была жилистой, а жаренная в масле корочка ароматно пахла. Я собиралась поесть немного из вежливости, но у меня вдруг разыгрался аппетит, и я накинулась на еду. Давненько мне уже не приходилось ощущать такого приятного чувства сытости. В итоге я даже не заметила, как опустошила целую чашку риса, не перемолвившись с бабушкой и словом.

– Еда вкуснее, когда ешь с кем-то, – заметила она.

В этом я не могла с ней согласиться, но все равно кивнула. Вкус еды зависит от того, с кем ты ее ешь. Очень часто мне было намного удобнее есть в одиночестве за просмотром «Нетфликса». Но рядом с бабушкой еда и правда казалась вкусной. Есть вместе с ней было вкусно.

– Будешь еще?

– Нет, спасибо, я наелась. А еще торт…

– У кого-то сегодня день рождения? – с улыбкой поинтересовалась бабушка.

– Просто торты ведь вкусные.

– И то верно.

– Вы тоже любите торты?

– А как же! – шутливо ответила она.

Мы вместе убрали со стола. Оклеенные светло-зелеными обоями кухонная зона и стенной шкаф были довольно старыми, а у одного из посудных шкафчиков отвалилась дверца. Но в целом все выглядело неплохо. На раковине стояла кружка с травой минари^[6]. Я протерла стол полотенцем, а бабушка разрезала торт и положила по кусочку на отдельные тарелочки. Затем мы налили в стаканы для воды вина и стали медленно пить.

В тот день бабушка не спросила у меня ничего о моей ситуации. Она, скорее всего, слышала от мамы о том, что я была замужем, но все равно не стала ничего спрашивать об этом. Вместо этого она интересовалась, что я изучала в университете, чем занимаюсь на работе, как провожу свободное время.

– А у вас очень хорошая кожа, прямо светится, – заметила я.

– Все так считают. Когда хожу в клуб для стариков, все говорят, что можно не включать лампочки. Потому что мое лицо освещает все вокруг.

Поведение бабушки, отбросившей притворную скромность, показалось мне забавным, и я рассмеялась.

– У мамы ведь тоже хорошая кожа. Такая мягкая, и прыщей не бывает. В этом я на нее не похожа. Да если честно, и вообще ни в чем.

– Я тоже с твоей матерью не особо похожа. Она – копия твой прадед.

– Я и на папу не похожа.

Бабушка внимательно всмотрелась в мое лицо и сказала:

– А я знаю, на кого ты похожа.

– И на кого же?

– Погоди-ка.

Бабушка ушла в спальню и через несколько минут появилась, держа в руках фотоальбом.

– Посмотри. – Она открыла альбом и протянула его мне.

С фотографии мне улыбались две женщины, одетые в белые чогори^[7] и черные юбки. Мне в глаза бросилась та, что стояла слева. Волосы женщины были разделены ровным пробором посередине и скручены в пучок на затылке.

– Кто это? – спросила я, указывая на ее лицо пальцем.

Бабушка слегка дотронулась до фотографии.

– Можно сказать, что это ты, и люди поверят.

И она погладила краешек альбома.

Темные глаза, один с двойным веком, другой без, не слишком густые брови, круглый лоб и короткий подбородок и даже маленькие уши – женщина на снимке была вылитая я. Не только внешность, но и ее поза и выражение лица были схожи с моими. Заметив, что я не могу отвести глаз от фотографии, бабушка спросила:

– Ты что-нибудь слышала о моей маме?

Я помотала головой. «У меня нет родни» – это единственное, что я слышала от своей мамы.

– И то верно. Мы ведь с тобой почти не виделись, – покачала головой бабушка, но по ее голосу чувствовалось, что она расстроена из-за того, что моя мама ничего не рассказывала мне о своей бабушке. Повисла тишина.

– А как звали прабабушку?

– Ли Чонсон. Но все звали ее Самчхон, тетушка Самчхон.

– Почему?

– Потому что она была родом из Самчхона.

– А где это? Я впервые слышу.

– Это местечко в трех часах езды на поезде от Кэсона^[8].

– Это же ваша родина!

Я знала, что бабушка родом из Кэсона, потому что как-то раз мельком слышала об этом от мамы.

– Да. Мама перебралась в Кэсон до моего рождения. Ей тогда только исполнилось семнадцать.

За окном уже садилось солнце. Я понимала, что пора идти домой, но уходить не хотелось. Мне было интересно послушать, что расскажет бабушка. Я молчала, но все же осмелилась спросить:

– Какой она была?

– Кто? Моя мама?

– Да.

Бабушка хотела что-то сказать, но вдруг передумала, потом снова открыла было рот и опять промолчала. Улыбка, не покидавшая все это время ее лицо, теперь исчезла, и она о чем-то глубоко задумалась.

– Знаешь… – наконец произнесла она, глядя на меня, – я по ней скучаю.

Бабушка некоторое время внимательно разглядывала мое лицо, словно перед ней сидела ее мать, а потом с усилием улыбнулась:

– Просто я очень сильно по ней скучаю.

Увидев, что в ее глазах стоят слезы, я испугалась и отвернулась, сделав вид, что ничего не заметила.

– Прости, что-то я совсем расклеилась, – с этими словами бабушка залпом выпила остатки вина.

Некоторое время мы не произносили ни слова. Я долила еще вина в ее пустой стакан и спросила:

– А фотографий прадедушки у вас нет?

– Нет, – с улыбкой посмотрела она на меня.

– Каким он был?

Бабушка задумалась, прежде чем ответить:

– Мой отец родился в семье плотника. Говорили, дедушка занимался гончарным делом. Раньше ведь были гонения на самых первых католиков в Корее. А мой отец был их потомком.

Самый первый предок в нашей семье, который начал верить в Бога, был конюхом. Когда господин, которому он служил, внезапно заявил, что с этого момента они больше не хозяин и слуга, а товарищи, предок решил, что тот окончательно лишился рассудка, и пожалел его. По словам бабушки, до сих пор непонятно, как так вышло, что в итоге он стал католиком вслед за хозяином. Три года спустя их с переломанными ногами выволокли на Сэнамтхо^[9] и казнили, воткнув в уши стрелы.

С этого все и началось. Те, кто остался в живых, прятались в горах, собирая уголь и выжигая глиняную посуду. Прошло время, и скрывать веру в Господа уже не было нужды, но к людям, которые отказались от старых обычаев и не уважали память предков, как было заведено исстари, в народе всё еще относились холодно. Прапрадедушка, будучи сноровистым и рукастым, строил дома, благодаря чему сумел сколотить состояние. У него было четыре дочери и три сына, и он даже мог позволить себе отправить в школу всех троих сыновей. Мой прадедушка был самым младшим из них.

– И зачем я об этом заговорила? Ах да, мой отец… Я хотела рассказать тебе, как так вышло, что мой отец оставил свою семью и встретил маму. Такое не с каждым случается. Когда сходишь с ума по человеку. В какой-то момент, вдруг. Просто абсолютно сходишь с ума… – задумчиво проговорила бабушка.

Прадедушке было девятнадцать лет, когда начались разговоры о его женитьбе. Однако он заявил отцу, что у него уже есть девушка, на которой он собирается жениться. Узнав о том, что избранница сына – дочь мясника, прапрадед только засмеялся: настолько это было нелепо. Но выслушав его, он понял, что тут не до смеха. Прадедушка вырос в лоне церкви, которая учила, что каждый человек ценен и что низкое положение не определяется происхождением, что судьба каждого находится только в его руках. И это несмотря на то, что в то время к дочери мясника относились хуже, чем к собаке или к лошади.

Когда прапрадед возмутился, как сын мог даже подумать о свадьбе с дочерью мясника, тот ответил, что мясник тоже сын Господень и церковь велит считать всех равными.

– В Библии про мясников ничего не писали, – заявил прапрадед, от ярости пинком перевернув жаровню.

Прадедушка вышел из дома, забрал прабабушку и сел вместе с ней на поезд до Кэсона.

– А у прабабушки разве не было семьи? – спросила я.

– Была, конечно. У нее была мать.

Отец скончался, когда она была еще маленькой, но у нее оставалась мать. Хотя к тому времени она уже долго болела и со дня на день ждала смерти. Прадедушка подошел к матери прабабушки, которая лежала у печи в глубине комнаты, и сказал, что женится на ее дочери и заберет с собой в Кэсон. Старая женщина посмотрела опухшими глазами на дочь, по ее щекам без конца лились слезы.

– Поедем вместе, – прапрабабушка схватила дочь за подол юбки и взмолилась: – Возьми меня с собой.

Ее хватка оказалась на удивление цепкой для умирающей старухи, и прабабушка с трудом оторвала пальцы собственной матери от своей юбки. Когда она наконец с трудом вырвала подол, мать некоторое время лежала в тишине, а потом тихо произнесла:

– Ладно, ступай. Но знай: в следующей жизни я рожусь твоей дочкой. И отплачу тебе за то, как ты обошлась со своей матушкой. Тогда и свидимся. Свидимся снова.

Прабабушка вышла из дома, ни разу не обернувшись. Ей казалось, что она не сможет уйти, если обернется хотя бы раз. За спиной был дом, в котором она прожила семнадцать лет; дом, в котором все еще витал тошнотворный запах забитого скота; дом, в котором ей приходилось самой вычерпывать нечистоты, потому что даже чистильщики отхожих ям не хотели иметь с ней дела; дом, в котором ей частенько ни за что прилетало камнем по голове, когда она просто присаживалась полюбоваться цветами на закате солнца; дом, о котором у нее не осталось ни единого хорошего воспоминания. Когда, покинув этот дом, прабабушка шла к железнодорожной станции, этот короткий путь казался ей дорогой длиной в тысячу ли^[10], по которой она ступала в обуви из свинца.

Но она должна была уехать. Потому что это был единственный способ выжить. Извергая из себя желудочный сок в туалете поезда, прабабушка думала только об одном. Она забудет. Она все забудет. Она больше никогда не оглянется назад.

Бабушка сказала, что понимает, почему отец помешался тогда на ее матери. В глазах прабабушки горели любопытство и шаловливость, свойственные только детям. Такой уж она родилась. С какой это стати дочь мясника расхаживает с таким уверенным и довольным видом? За это в детстве она часто получала тумаки: «Эй, склони голову! Как ты смеешь встречаться взглядом со знатными людьми?»

Но прабабушка была не такой, она просто не могла ходить, опустив голову вниз. Даже если пыталась, упрямая голова поднималась сама собой. Задрав ее вверх, она смотрела в небо. Наблюдая за стаями птиц, летающими в вышине, она забывала обо всем. Ее интересовало все. Окружающий мир и люди. Это любопытство и послужило причиной ее встречи с прадедушкой.