С первого же дня Зельда проявила поразительное рвение к занятиям, скорее из желания расположить к себе учительницу, чем из любви к музыке. Миссис Кирк не скрывала своего удовольствия и начала уделять новой ученице больше внимания.
А для Зельды уже было достаточно и того, что она два раза в неделю бывает в доме Майкла, может смотреть украдкой на милое лицо на фотографии в серебряной рамке. Но главное – она знала, что уроки неизбежно поведут к встречам с Майклом.
Прошла неделя или больше, пока она, наконец, в первый раз уловила, как ей казалось, его шаги в другой части дома. Услыхала насвистывание, стук захлопнутой двери. В следующий урок она умышленно оставила у миссис Кирк свои ноты и в тот же день, часов в шесть вечера, отправилась за ними. Как она и рассчитывала, дверь открыл Майкл.
– Я забыла у вас свои ноты.
– Вы?! – Он так взволновался, неожиданно увидев ее, что у Зельды радостно задрожало сердце: до этой минуты у нее не было уверенности в чувстве к ней Майкла, а теперь он выдал себя. Он вынес ей ноты, но оба продолжали нерешительно стоять на пороге. Из-за открытой двери мягкий свет лампы врывался в синеву сумерек. Слышно было, как в кухне возилась миссис Кирк.
– Вы совсем перестали показываться, – мягко упрекнула Зельда.
– Я… – Он запнулся. – Так вы берете уроки у моей мамы?
– Да, вот уж несколько недель.
– А я и не знал. Она не упоминала об этом.
– Я люблю музыку. А ваша мама – прямо-таки изумительна!
Он покраснел и смущенно отвернул лицо.
– О… Да, говорят, она хорошая преподавательница…
– Спросите ее, какого она мнения о моих успехах.
Пауза. Оба молчат.
– Как идут ваши занятия в студии?
– Да как будто бы хорошо.
– Вы любите рисовать?
– Ну, конечно!
Снова молчание. По улице торопливо сновали прохожие, с шумом проехал автомобиль. Медленно спустилась Зельда со ступенек, медленно прошла к калитке, толкнула ее, шагнула на тротуар.
Она не сказала ничего, не обернулась. Сердце ее было слишком полно. Она чувствовала волнение Майкла, он чувствовал ее волнение. Какая-то сила неодолимо влекла их друг к другу. Но застенчивость, непонятный страх приковал Майкла к месту, а Зельду заставил молча пройти два ярда, отделявшие ее от ворот, и выйти на улицу. Ноги у нее дрожали, она шла, как во сне.
– До свидания, – крикнула она, наконец, скрываясь в быстро сгущавшихся сумерках.
Часы задумчивости, когда бродишь без цели и смотришь на звезды; часы странных грез, томления, надежд и страха; крепкий молодой сон после дня сладостных терзаний, а на утро – сверкающий, ликующий мир и ясное осознание счастья, какое бывает только в юности. Как чудесно жить на белом свете!
С сильно бьющимся сердцем отправилась Зельда в следующую пятницу на урок, Но о Майкле ни слуху, ни духу. Снова сомнения, тревожные опасения. Неужели она ошиблась? Возможно ли, что он не думает о ней?
С тяжестью на душе, она медленно шла домой. Но за углом ее ждал Майкл.
– Зельда!
– Ах, это вы!
Вихрь безудержной, бурной радости, вихрь смутных, но сильных ощущений! Словно какой-то страшный ураган подхватил их обоих и понес, закружил, оглушил! Слова не нужны. Только стыдливые взгляды украдкой, из-под полуопущенных ресниц.
– Я видел, как вы шли к нам, – начал Майкл, – и подумал, что лучше подожду, когда вы будете возвращаться с урока.
Они пересекли улицу и медленно поднялись на холм, к дому, где жила Зельда. Волнение замкнуло им уста. Так как они шли рядом, руки их соприкоснулись и невольно сплелись. И радость от этого прикосновения была так остра, что у обоих перехватило дыхание.
Девушка остановилась, не доходя до ворот: было бы неблагоразумно идти дальше вместе. Их легко могли увидеть из окон дома Бэрджессов.
Долгую минуту они смотрели друг другу в глаза. Лицо юноши просияло улыбкой, и какой-то радостный звук, не то смех, не то счастливый вздох вырвался у него из груди.
– Майкл! – В ее глазах было целое море любви.
– О! – только и сказал он, и на этот раз его счастливый смех походил скорее на рыдание.
Они все еще держались за руки. Время было расстаться. Но они не могли оторваться друг от друга. Они смотрели в глаза друг другу, лица у обоих сияли.
– Никогда я не думала, что так будет!
– Ты… ты – чудная!
– Но, Майкл, что же это случилось с нами?
– Не все ли равно? Ведь хорошо, правда?
– Но отчего это пришло именно теперь? Ведь мы так давно знакомы!
– Зельда… Ты – рада, да?
– Да. Мне кажется, я всегда об этом думала.
– Ты хочешь сказать – обо мне? Обо мне думала?!
Она кивнула, серьезно и молча.
– О… это слишком чудесно! Мне не верится! Не может быть, чтобы ты думала обо мне!
– Говорю тебе, думала!
– Зельда! Ведь, все мальчики, я знаю, сходят по тебе с ума!
– Какие пустяки! Да и что мне за дело до них всех?
– Ты не дурачишь меня, Зельда? Нет? О боже! Ведь ты бы не стала смеяться надо мною, не правда ли?
– Не будь глупеньким. Ты отлично знаешь, что я тебя не дурачу.
– Да, я вижу теперь. Но что же это, Зельда? Я так мучился, так мучился… Отчего?
– И я тоже. Мне больно… вот здесь… Майкл, милый!
– Зельда! Ты – самая удивительная и самая красивая из всех девушек на свете! И как ты могла думать о таком, как я? Кому такой нужен?
– Мне нужен. Ужасно нужен.
– Я – ничтожество.
– Тсс, не говори таких вещей! Ты будешь когда-нибудь великим художником.
– Глупости! Я никогда не смогу стать мастером. Я хожу в студию, чтобы доставить удовольствие маме. Но не будем об этом говорить. Давай поговорим о… о другом. Когда я тебя снова увижу? Скоро ли? О Зельда, сделай, чтобы поскорей! Я не смогу жить, если не буду знать, что скоро увижу тебя.
– Не знаю, как это устроить. Дядя мне не позволяет выходить по вечерам.
– А ты не могла бы улизнуть?
– Боюсь. Если они меня поймают, меня съедят живьем!
– Но, Зельда, я не могу ждать до завтра!
– До завтра?!
– Так неужели ты хотела, чтобы мы и завтра не увиделись?! Я буду ждать тебя у школы после занятий.
– О, нет, не надо! Все ученики тебя знают, и, если нас увидят вместе, пойдут сплетни.
– Но как же?.. – В голосе Майкла была настоящая тоска.
– Ты подожди меня, но не очень близко от школы.
– А, понимаю! На углу Буш-стрит и Франклин-стрит, ладно?
– Нет, подальше, где меньше народу. И мы погуляем на Холлидэй-Хилл. До свидания! Ты будешь думать обо мне, Майкл?
– Зельда, я… я… я люблю тебя. Всем сердцем, всей душой! Каждой жилкой! Я мог бы умереть ради тебя!
Она крепче сжала его пальцы, все еще переплетенные с ее собственными. Но на миг радостный свет померк в ее глазах, лицо побледнело и стало печально. Усилием воли она стряхнула эту печаль и выпустила руку Майкла.
– Пора! Тетя удивится, что меня так долго нет.
– Зельда!
– Что?
– Ты вправду любишь меня?
– Люблю… Боюсь, что слишком сильно.
– О дорогая, а мне всегда будет казаться, что слишком мало!
– Какой ты милый, Майкл! А ты, ты любишь меня?
– Господи, как ты можешь спрашивать? Ведь ты же знаешь!
– Так до завтра?
– Да. Я буду ждать на углу Буш-стрит. Ты не опоздаешь, нет?
– Нет. А теперь мне надо бежать, иначе нас застигнут здесь. Никто ничего не должен знать, понимаешь? Если это откроется, меня тотчас же отошлют к отцу, а твоя мама упадет в обморок от ужаса.
– Я никому не скажу… Но я не могу отпустить тебя сейчас, Зельда!..
– Надо!
– Так скажи еще раз, что любишь меня.
– Ну, Майкл, не будь же смешным!
– Скажи!
– Да ты ведь знаешь…
– Нет, ты скажи: «Майкл, я тебя люблю».
– Не могу…
– Ну, скажи же! Я хочу!
– Майкл, я люблю тебя… Покойной ночи!
И она убежала. Промчалась по ступеням и остановилась у двери, ожидая, пока Нора откроет на звонок. Она не обернулась, не кинула взгляда Майклу, хотя знала, что тот стоит там внизу и ждет. В передней, едва Нора ушла, заперев двери, она прислонилась к вешалке, закрыв лицо руками. Боже, отчего так болит сердце? Словно огнем жжет внутри, словно душа с телом расстается! Боже, как избавиться от этой муки?!
В самом центре лучшего квартала города возвышался пустынный песчаный холм, Холлидэй-Хилл. Старый дом, полуразрушенный и брошенный, стоял на самой его вершине, а вокруг дома густо разрослась эвкалиптовая роща. На песчаных дюнах кругом валялись заржавленные дырявые кружки, старые газеты, всякий хлам. Ненадежная полусгнившая деревянная кладка вела снизу, от городских улиц, к необитаемому дому на холме. Жуткое запустение царило в этом месте. В ясные дни сюда приходили няньки с детьми, делали набеги банды мальчишек. Но, когда серый туман поднимался от моря, окутывая растрепанные деревья вокруг пустого дома, скользя длинными прозрачными пальцами по склонам холма, придавая всему жуткие очертания, – тогда Холлидэй-Хилл не привлекал никого.
Именно в таком виде нашли его Майкл и Зельда, когда на закате дня пришли сюда, пробираясь рука об руку через песчаные насыпи и кучи мусора. Но им здесь не казалось жутко. Туман ласково укрывал их, опьяненных своим счастьем.
В маленькой оранжерее в углу сада Бэрджессов всегда стоял запах сырой земли. Покатая крыша оранжереи упиралась в заднюю стену соседнего сарая. Внутри вдоль стен тянулись два ряда полок, на которых стояли красные глиняные горшки с растениями. В изобилии росли здесь бегонии, спадали изумрудным каскадом, цепляясь за протянутую от потолка проволоку, вьющиеся растения, а на полу, в больших цементных ящиках, зеленели кружевные аспарагусы.
В этом уютном местечке хорошо было укрываться в воскресные дни. Садовник по воскресеньям уходил со двора, а, кроме него, сюда никто не заглядывал. В дальнем углу оранжереи стояла заржавленная, железная садовая скамейка. Сильный, одуряющий запах растений смешивался с запахом влажной земли. Было тепло, даже жарко, и цветы благоухали так, что кружилась голова.
В Сан-Франциско прибыла знаменитая певица, и привезенный ею с собой аккомпаниатор неожиданно заболел. Заменять его была приглашена миссис Кирк. И певица пришла в такой восторг от ее игры, что после концерта в городе уговорила миссис Кирк поехать с нею в Лос-Анджелес. Миссис Кирк, скрепя сердце, отменила некоторые уроки и уехала из дому на три дня.
В «студии» Майкла воцарилась атмосфера интимности и сладкого очарования. Матери не 6ыло, и можно было не опасаться ничьего вторжения. Маленькая хибарка скрипела, как будто жалуясь, и тряслась на шатких своих подпорках при каждом резком движении внутри, но никто этих жалоб не слышал, некому было поинтересоваться, что происходит там. Пестрые картинки на стенах придавали комнате веселый вид, а в отверстие на потолке лился золотыми потоками солнечный свет. Все здесь носило отпечаток личности юного хозяина, и все нравилось Зельде. Они с Майклом провели здесь три счастливых дня, болтая, веселясь, забавляясь тем, что наряжали стоявший в углу манекен в ее пальто и шляпу. Зельда позировала Майклу, и он изумительно похоже нарисовал ее голову углем. В последний день он устроил Зельде «парадный прием»: на колченогом столике было приготовлено мороженое и пирожное, а посредине красовалась большая ваза с душистыми фиалками, сорванными им в саду.
Счастливые часы, хотя и омраченные первой борьбой с нарождавшейся страстью, неизвестностью впереди, боязнью старших, боязнью самих себя!
– Что же нам делать, Майкл? – спрашивала Зельда тревожно и грустно.
– Не знаю…
– Так дальше продолжаться не может.
– Не может, нет. Это… это ужасно. Это убьет нас обоих.
Длинная пауза, оба размышляют, напряженно и хмуро.
– Я думаю, что нам надо распрощаться, – сказала Зельда через некоторое время.
– Ты хочешь сказать – отказаться друг от друга?!
– Да.
– Но…
– Да, я знаю, что ты хочешь сказать… – устало вздохнула девушка, нежно гладя его руку.
– Зельда, я не могу согласиться на это!
Она закрыла глаза и откинула голову на спинку дивана. Голова Майкла лежала на ее плече. От его светлых растрепавшихся волос исходил какой-то особый, его собственный запах.
– Они высмеяли бы нас, – сказала она с отчаянием.
– Мама… – начал было Майкл.
– Знаю, знаю… Так что же мы будем делать? – повторила она с новым взрывом горя.
Он закрыл лицо руками и вцепился пальцами в волосы. Зельда притянула его голову к себе на колени и стала гладить взъерошенные кудри. Тоска, близкая к отчаянию, наполняла ее сердце. Слезы подступили к глазам, она не удерживала их. Он был ее, ее собственный, дорогой мальчик! Любовь душила ее, томила до боли. Она нежно баюкала в руках эту дорогую голову и низко нагнулась над нею, притягивая Майкла к себе.
– О Майкл, Майкл, Майкл, – жалобно бормотала она.
– Не надо, Зельда… я не могу… не могу…
Оба встали и прижались друг к другу мокрыми лицами.
– А не убежать ли нам? – предложила она.
Он отвечал только беспомощным взглядом.
– Или, может быть, прийти к ним, – продолжала она без капли надежды в душе. – Сначала к твоей матери, потом к моему дяде… – Но очевидная нелепость этого проекта заставила ее остановиться. – Или мне написать отцу? – Она представила себе полуслепого старика и Мэтиу, суетившуюся в полуразрушенной кухоньке, и снова умолкла.
Майкл охватил ее руками и крепко прижал к себе. О райское блаженство – быть так любимой и любимой тем, кого любишь сама, любишь так безумно, с таким отчаянием! Волна экстаза захлестнула ее. Но она вырвалась из объятий Майкла, оттолкнула его от себя. Это было больше, чем она могла вынести. Порыв страсти и горя совсем обессилил ее, и она в изнеможении снова упала на диван. Майкл подошел, коснулся ее. Собрав последние силы, она овладела собой и отстранилась.
– Не надо, – шепнула она, задыхаясь. Голос ее звучал почти свирепо, зубы были стиснуты, глаза сверкали.
Долгая ночь бессонницы и тоска… Что это он сказал?.. Как твердо он глядел на нее, когда говорил… Неужели он вправду так любит ее?.. Да, в этом она уверена. И это лучше, чем если бы она, как когда-то, страдала одна… Полно, лучше ли? Есть ли что-либо хуже, чем это пугающее ее страстное томление, сжигающее душу и тело?
– О Майкл, Майкл, Майкл!..
Она то открывала, то закрывала глаза, стискивала руки, кусала губы, нетерпеливо сбрасывала одеяло, подходила к открытому окну и сжимала виски горячими руками… Внизу, как черное озеро, расстилался сад. Она различала рисовавшиеся на бледном небе ветви ивы, маячившие вдали очертания оранжереи. В последнее их свидание там они с Майклом чуть не попались. Доктор Бойльстон пришел в сад искать ее, они слышали, как он ее звал, но притаились в темном, грязном углу, прильнув друг к другу и дрожа от страха. Зельде казалось, что месяцы прошли с тех пор.
Что ей делать? Что делать?! Снова и снова все тот же вопрос. Она не могла осуждать Майкла. Осуждать… за что? Да за то, что у него не хватало мужества взять их общую судьбу в свои руки и выступить вдвоем перед целым светом в качестве мужа и жены! Мужа и жены! Как странно представить себя и Майкла в этой роли. Но они должны непременно пожениться. Майкл еще молод для женитьбы, – семнадцать лет! Он еще мальчик, просто очень выросший мальчик, но, боже мой, как она любит его! Отчего бы ему не найти работу в каком-нибудь городе или деревне, куда она могла бы приехать к нему, когда он будет в состоянии содержать себя и ее? Она не могла осуждать его за то, что он этого не делал. Но, будь она на его месте – о, она бы так поступила, она нашла бы выход, она бы вступила в борьбу с матерью, с теткой, с дядей, с целым светом, если бы понадобилось!
Однажды вечером они сошлись в ее саду. Они уже виделись в тот день, но их больше не удовлетворяло только держать друг друга за руки. Их ненасытные взгляды говорили о жажде объятий и поцелуев.
После обеда Зельде обыкновенно полагалось готовить уроки у себя в комнате. Однажды вечером, часов в девять, когда она «зубрила» Вергилия, что-то звонко шлепнулось о стекло окна. Она не стала дожидаться нового сигнала. Вмиг потушила газ и подняла окошко. Внизу, в саду, виднелась фигура Майкла.
– Майкл!
– Тсс! Все в порядке?
– Да. Они не услышат, если ты не будешь говорить слишком громко.
– Я не мог удержаться, чтобы не прийти!
– Ты – прелесть! А как же мама?
– О, я ей сказал, что иду в гости к товарищу. Она поверила… Ты не можешь сойти сюда?
– Боюсь. Хонг каждый вечер уходит в китайский квартал и уносит с собой ключ от черного хода, а если я пойду через парадный, меня поймают.
– Мне бы хоть на минутку повидать тебя!
– А мне – тебя! Так хочется!
– Ты любишь меня, Зельда?
– Тсс!
– Да? Скажи!..
– Ах, Майкл!
– Я не могу ни о чем больше думать, только о тебе. И в школе я постоянно рисую на всем твои портреты.
– Ну, вот! Кто-нибудь увидит, – и тогда все узнают нашу тайну!
– Не бойся: я очень осторожен. Но неужели это всегда должно оставаться тайной?
– Ты сам знаешь…
– Я хочу тебя видеть. Нельзя ли проникнуть к тебе? Я уверен, что сумею забраться на этот выступ. А что под твоим окном?
– Комната Хонга. А прямо под ней – крыша прачечной.
– Хонга нет дома, ты сказала? Так я… попробую…
– Нет, нет, я боюсь. Нас услышат… Постой! У меня идея! – Она, казалось, колеблется.
– Скажи же, что ты придумала, – настаивал Майкл.
За окном царило молчание. Потом снова послышался шепот: – «Погоди!»
Она живо скользнула в ванную, смежную с ее комнатой. Сюда никто, кроме нее, не входил. Здесь стояла переносная лестница вышиной футов в пятнадцать, по которой взбирались на чердак. Лестница была громоздкая, но не тяжелая.
Зельда ухватила ее обеими руками, сдвинула с подпорок, прислонила к стене. Затем, удостоверившись, что площадка пуста, она крадучись протащила лестницу через одну дверь, другую и, наконец, спустила ее из окна на крышу прачечной.
– Я подымусь к тебе!
– Нет, – приказала Зельда. – Не смей! Я сама спущусь.
Майкл подхватил ее на руки, когда она прыгнула с крыши низенького строения. И в ту же минуту они очутились в объятиях друг друга.
Первое их ночное свидание. Потом этих свиданий было множество. Они только ими и жили. Майкл сказал матери, что у него теперь сверх дневных еще вечерние занятия у профессора Вилльямса, по классу анатомии. Это Зельда придумала. И миссис Кирк поверила. Ей было грустно лишаться общества сына на два-три вечера в неделю, но, ведь он учился, чтобы стать художником, – а она бредила искусством. Приходилось мириться с этим.
Ни разу за все время, что Зельда жила здесь, ни дядя, ни тетка не заглядывали в ее комнату вечером после того, как она, простившись, уходила к себе. И можно было рассчитывать, что ее путешествия в саду останутся незамеченными.
Любовь… Страсть… Юные сердца, бьющиеся в унисон… Юные тела, трепещущие в объятия.
«Нет, этого не надо… – боролась с собою Зельда. – Майкл еще мальчик. Ответственность падет на меня.»
Но во время этих свиданий ее решимость ослабевала, она изнемогала от любви.
И неизбежное произошло. Там, под ивой.
Она думала до этого, что больше любить нельзя. Но теперь она любила его еще в тысячу раз сильнее.
Снова борьба с собой. Ведь это – Безумие! Страх ее снедал. Этот путь грозил гибелью их любви. Теперь она скорее чем прежде рисковала потерять Майкла. Она не должна, не должна больше поддаваться! Но, когда с этим твердым решением она приходила на свидание, сила, над которой она была не властна, вливала истому в ее руки и ноги, толкала в ожидавшие ее объятья, заставляла идти за Майклом по темной улице крадучись, пробираться по узенькой дорожке между его домом и забором в уютный мрак его «студии». Миссис Кирк ничего не подозревала. Она была уверена, что сын, приходя с вечерних занятий в школе, сразу ложится спать.
О проекте
О подписке
Другие проекты