Она пошла за ним по цементной дорожке через двор к его «студии». Потом молча разглядывала рисунки, которые он ей показывал: этюды маслом, углем и карандашом. Тут были зарисовки полуобнаженных мужчин и женщин, наброски рук, ног, обнаженных торсов. Со странным чувством смотрела на все это Зельда. Она смутно угадывала, что для Майкла, изучавшего анатомию человеческого тела и находившегося вместе с существами другого пола в обстановке, где позировали полуголые мужчины и женщины, открылся мир новых ценностей, новых интересов. Она с любопытством вглядывалась в Майкла, а тот с увлечением показывал и объяснял рисунки. Вся его прежняя застенчивость и сдержанность куда-то исчезли, лицо сияло восторгом. У Зельды промелькнула мысль о женщине, которая когда-нибудь будет его… перехватило горло, полоснуло болью по сердцу. Сославшись на головокружение, она поспешила выйти на воздух.

Через десять минут она была уже на улице, спешила домой, крепко сжимая в руке свой пакетик в розовой бумаге.

– О, это ужасно, ужасно! – твердила она себе. – Так не может продолжаться!

Добравшись до своей комнаты, она бросилась на кровать и спрятала в подушки пылавшее лицо. Она влюблена! Но, боже, что за дурак этот Майкл! Он ничего не замечает! Слепой дурак!

Мужественно посмотрев в лицо этим фактам, она решила выкинуть из головы Майкла Кирка. Что-то мучило ее, будило неудовлетворенность и тревогу, и она инстинктивно стремилась избавиться от этого. Она постаралась не думать о Майкле. Но было так сладко вызывать в памяти его образ и воображать, что… давать полную волю воображению!.. Нелепый, маленький Майкл Кирк… глупенький Майкл Кирк… ничтожный, невзрачный Майкл Кирк… Как смешно, что она думает о нем!..

Наступил декабрь, холодный и ветреный, и принес с собой снежную метель – редкое явление в этом крае, вызвавшее во всей Калифорнии веселое возбуждение. Первая половина учебного года окончилась, и мистер Хортон, директор школы, отослал Зельду домой с письменным предупреждением дяде, что, если она не будет учиться лучше, ее оставят на второй год. В письме говорилось еще, что Зельда – легкомысленная девчонка и деморализующе влияет на своих товарищей.

По этому поводу дядя устроил ей сцену, оставившую в девушке горькое чувство возмущения. Угрюмый бородач Кейлеб принял на себя роль судьи и отчитал племянницу жены, как умел. Его гладко катившаяся речь глубоко врезалась в память Зельды, вызвав в ней яростное озлобление. Она жаждала свободы – свободы приходить и уходить, когда вздумается, делать то, что хочется. Она не знала сама, чего ей собственно хочется, но знала твердо, что для нее невыносимо: насилие над ее волей, подчинение, тюрьма. В глубочайших тайниках сердца она знала, что нужен ей – Майкл Кирк. Но она не хотела и думать об этом! Мальчишка, безбородый юнец, моложе ее на год – и без капли сообразительности!

4

В тот вечер, когда доктор Бойльстон повез Зельду в театр, она резко заявила ему, если он хочет, чтобы они остались друзьями, он должен прекратить свое заигрыванье с нею. В театре она вся трепетала от возбуждения. Давали «Серенаду». Она нашла, что Евгений Каулис – лучший бас в мире, а Марсия Ван-Дрессер – изумительная красавица. Театр казался ей раем, и она напрягала глаза и уши, чтобы ничего не пропустить, все увидеть и услышать. А доктор невыносимо раздражал ее: он то касался коленом ее колена, то гладил украдкой кончиками пальцев ее плечо. Это было противно, Зельда так и сказала доктору. В конце вечера он оставил ее в покое, стал снова вести себя прилично, называть ее «калифорнийским цветочком» и после представления повел ее к Мэски и угостил мороженым. Прощаясь с ним у ворот, она подставила ему щеку, и доктор растаял от удовольствия и благодарности. Он долго держал ее руку в своих огромных лапах, тихонько поглаживая ее и бормоча все время: «Милая Зельдочка, вы так добры ко мне, старому греховоднику… ужасно добры, право… Я вас страх, как люблю, Зельда… Признайтесь, вы считаете меня порядочным наглецом и старым дураком, а? Ничего не могу поделать! Но я вас ужасно, ужасно люблю, девочка…»

5

Зельда-таки умудрилась в субботу днем «улизнуть» на прогулку с Джеральдом Пэйджом. «Улизнуть» на ее языке называлось уйти, обманувши тетку и дядю. На этот раз, например, предполагалось, что она делает покупки в городе. Между прочим, ей было поручено отнести к Стразинскому завить накладные локоны тетки. Зельда упросила одну из школьных товарок выполнить вместо нее все поручения, сама же встретилась в условленном месте с Джеральдом, и они поехали кататься на взморье в его щегольском экипаже. У Зельды сердце прыгало в груди от гордости и удовольствия. Джеральд имел такой внушительный вид, когда, держа вожжи в сильных, затянутых в перчатки руках, с веселой важностью поглядывал из-под полей шляпы на дорогу и объезжал встречные экипажи. Зельде казалось, никогда еще она не неслась так головокружительно быстро. У нее дух захватывало, а соленый морской ветер дул в лицо и играл ее волосами; когда они на обратном пути очутились на пустынной дороге в Парке, ее спутник перестал подгонять лошадей, взял вожжи в правую руку, а левую закинул за спинку сиденья, чтобы было удобнее «ухаживать» за Зельдой.

«Ухаживать»? Все эти намеки, вопросы, бормотанье, жадные взгляды, жаркая рука, не смевшая обнять по-настоящему, – может быть, все это и не следовало считать «ухаживаньем влюбленного»? Ведь ничего определенного, значительного, ничего такого, что выдавало бы его намерения, – а все же это было «ухаживание», и Зельда это отлично понимала. Всякая другая девушка, не такая красивая и самоуверенная, как Зельда, была бы польщена вниманием этого вылощенного юнца. Но на Зельду это не производило никакого впечатления. Она обожала кататься. Быстрая езда кружила ей голову… А Джеральд Пэйдж? Хм, очень он ей нужен! Она мысленно пожала плечами.

Тем не менее, раньше, чем он снова взялся за вожжи, чтобы везти ее домой, ему тоже, как доктору Бойльстону, милостиво подставили щеку для поцелуя. А так как он оказался смелее доктора, то поцеловал и уголок рта, и Зельде пришлось резко остановить его заявлением, что она выскочит из коляски и пойдет домой пешком, если он не будет вести себя прилично.

Но не удовольствие провести тетку и дядю, не встреча и катанье с Джеральдом в его щегольском экипаже на зависть и удивление Гвендолен Кук, мимо которой они промчались, не всеобщее внимание, возбуждаемое ими, не ухаживание Джеральда сделали этот день памятным для Зельды. Самым драгоценным воспоминанием, самым важным эпизодом этого дня было то, что она увидела, проносясь в экипаже по набережной: две фигуры, медленно прохаживавшиеся по песчаному берегу у самой воды – мать и сын, гулявшие рука об руку.

6

Зельда отложила вечернюю газету и задумчиво посмотрела перед собой. То, что она прочитала, разбудило мысли, целый вихрь мыслей. Это был отчет об очередном концерте кружка любителей музыки. Миссис Кирк тоже выступала, и рецензент с восторгом отзывался об ее игре. Картина за картиной проносились перед погруженной в грезы Зельдой. Она дала волю воображению. Внезапно сладостная трепетная волна захлестнула ее, прокатилась по всему телу, начавшись с кончиков пальцев – она закрыла глаза и судорожно вздохнула.

На следующий день, в отсутствие дяди и тетки, она позвонила по телефону доктору Бойльстону. Доктор очень обрадовался, узнав ее голос. Зельда объяснила, что ей хотелось бы его видеть, так как у нее есть просьба к нему. Не может ли доктор под каким-нибудь предлогом прийти к ним в один из ближайших дней? И доктор явился в тот же вечер. Зельде удалось переговорить с ним до прихода дяди.

– Я ужасно одинока, доктор, – сказала она, просительно глядя ему в лицо своими темными глазами. – И скучаю целые дни. Дядя все время отсутствует, тетя занята, а в этом старом доме так темно и уныло, что хочется бежать прямо отсюда без оглядки. От меня требуют, чтобы из школы я шла прямо домой, но после того, как просидишь целый день в классе, невозможно же сразу отправляться в эту клетку и снова приниматься за зубрежку! Хочется заняться чем-нибудь иным, повеселее. Мне не дают заводить друзей. Временами мне кажется, что я здесь сойду с ума!

– Дорогая моя девочка, что за мысли!.. Но, разумеется, это безобразие с их стороны так притеснять вас! А в чем же должна заключаться моя помощь? Скажите – и я сделаю, что могу.

– Я хочу брать уроки музыки.

– Музыки?

– Да. Хочу учиться играть на рояле.

Доктор казался удивленным. Зельда продолжала атаку. Говорила о тоскливых часах в сумраке и тишине их дома, о том, как необходимо ей какое-нибудь разнообразие и как она любит музыку. В углу «задней гостиной» испокон веков стояло пианино, до клавишей которого никто не дотрагивался.

– Как будет приятно разбудить это старенькое пианино, подумайте, доктор! Мне до смерти хочется начать поскорее!

– Хорошо, но я-то что могу сделать, дорогая?

– Попросите дядю, чтобы он позволил мне брать уроки! Пожалуйста! Уговорите его. И я сделаю для вас все, все, что вы захотите, – и буду любить вас ужасно, ужасно!

Он схватил ее за руку, но Зельда вырвалась и исчезла, так как шаги дяди уже слышались в соседней комнате.

7

Добиться согласия сурового дяди было легче, чем думала Зельда. Должно быть, очень уж красноречивым оказался ее адвокат! Как бы там ни было, дядя сказал жене, что девочка может, если захочет, брать уроки музыки, и, по предложению Зельды, тетя Мэри отправилась к миссис Кирк для переговоров. Но неожиданно потерпела неудачу. Миссис Кирк отказалась обучать мисс Марш. У нее все часы заняты – объяснила она. Тетушка, еще в состоянии раздражения после этого свидания, сообщила ее ответ Зельде, и та пришла в отчаяние. Но по тону тетки она поняла, что обе дамы, по-видимому, остались не очень довольны друг другом. Тетушка умела иногда нестерпимо раздражать людей своим снисходительно-высокомерным тоном. И Зельда, решив взять дело в свои руки, отправилась сама к миссис Кирк.

Чопорно выпрямившись, крепко сжав губы, учительница музыки бесстрастно слушала мольбы юной посетительницы.

– Видите ли, миссис Кирк, это для меня единственная возможность и мне бы так хотелось использовать ее! Через год-два я должна буду вернуться в Бэкерсфильд, к отцу. – Она кратко описала прежнюю свою жизнь и ужасную обстановку, из которой ее извлекла тетка. (Если она и преувеличивала немного, то, ведь, некому было уличить ее.) – Я готова вернуться туда, когда придет время, и посвятить себя заботам о папе, – добавила она, – но мне бы хотелось, пока я здесь, поучиться музыке, тогда я смогу играть и для себя, и для него. Я с детства ужасно любила музыку, миссис Кирк, но у меня не было возможности учиться. Если вы согласитесь давать мне уроки, я буду стараться изо всех сил, буду упражняться и утром, и днем, и вечером. О миссис Кирк, пожалуйста, скажите «да», пожалуйста, не откажите! Вы не пожалеете об этом, вот увидите!

– Но есть и другие опытные учительницы, мисс Марш. Я охотно рекомендую вам одну из них…

– Но дядя может не согласиться отпустить меня к другой! Вы не знаете моего дядю, миссис Кирк. Это… это самый суровый, самый ужасный человек на свете, но он слышал вас в последнем концерте «Кружка» и…

– Это в четверг?

– Да, в прошлый четверг, и он был в восторге от вашей игры и хвалил вашу технику и туше, а я набралась храбрости и попросила позволить мне брать у вас уроки. Просто чудо, что он согласился. А если он услышит о другой учительнице…

– Гм… Вы совсем еще не играете?

– Нет. Но я пытаюсь подбирать разные мотивы. Я так обожаю музыку! Так вы согласны, да? О, благодарю вас, миссис Кирк, благодарю вас!

– Я могу уделить вам только два часа в неделю, не больше, и то временно, пока не вернется одна из моих учениц.

– Да, да, делайте, как вам удобно! Вы ужасно добры, миссис Кирк, благодарю вас!

Зельда поднялась. На миг она решилась отвести глаза от лица хозяйки и испытующе осмотрела комнату, где ее принимали. Уютная, веселая комната. Изящество и домовитость во всем. А на пианино с фотографии в серебряной рамке глядело гладко выбритое приятное лицо со смеющимися глазами. Сердце Зельды странно рванулось при взгляде на эту фотографию.