Глава IV

Прошли дни, прошли и целые недели после моего откровенного объяснения с мистером Лойдом; но не было со мною никакой перемены. Мало-помалу я поправилась, поздоровела, стала по временам выходить со двора для уединенных прогулок, но никто уже больше не подавал мне надежды на вероятную разлуку с ненавистным домом. Миссис Рид удвоила свой строгий надзор, но никогда почти не говорила со мной. После моего выздоровления она замыслила совершенно отделить меня от своей семьи: я должна была спать в особом чулане, есть за особым столом и проводить все время в детской, между тем как мои кузины были постоянно в гостиной. Не было, однако ж, и помина об отправлении меня в школу; но я чувствовала инстинктивно, что уже недолго мне оставаться под этой кровлей; взоры миссис Рид более чем когда-либо выражали непреодолимое отвращение ко мне.

Элиза и Джорджиана, соображаясь, вероятно, с данными наставлениями, говорили со мной очень редко и очень мало. Мистер Джон при встрече со мною каждый раз высовывал язык и однажды по старой привычке вздумал меня поколотить; но когда я, бросаясь на него, обнаружила решительное намерение противиться до истощения последних сил, он побежал от меня прочь и кричал во все горло, что я разбила ему нос. На этот раз он был прав: одушевленная чувством глубокого гнева, я направила в самую середину его пухлого лица довольно ловкий удар и даже повторила бы эту операцию в другой раз, если бы он не поспешил к своей маман. Через минуту я слышала, что он принялся рассказывать, как «эта гадкая девчонка» наскочила на него, словно бешеная кошка; но миссис Рид довольно круто остановила этот рассказ:

– Перестань, Джон, я тебе приказывала не связываться с этой девчонкой. Не обращай на нее никакого внимания. Ни тебе, ни твоим сестрам не следует быть с нею.

В это время, перевесившись с лестничной перилы, я закричала:

– И не нужно, я могу как нельзя лучше обойтись без общества ваших детей!

При этом странном и дерзком отзыве миссис Рид, забывая свою тучность и дородность, опрометью бросилась на лестницу и, схватив меня за рукав, притащила в детскую к моей постели, где по ее приказанию следовало мне оставаться весь этот день, не произнося ни одного слова.

– Ох, что сказал бы на это дядюшка Рид, если бы он был жив? – спросила я почти невольно. Говорю «невольно», потому что язык мой произносил эти слова без всякого участии моей воли.

– Что-о-о?! – вскричала миссис Рид, задыхаясь от внутреннего волнения. Ее холодный и обыкновенно спокойный серый взгляд помутился и запрыгал, и она неистово схватила меня за руку, как будто злейшего своего врага.

– Дядюшка Рид на небесах и может оттуда видеть все, что вы делаете со мной. Родители мои знают также, как вы тираните меня и желаете моей смерти.

Вместо ответа, тетушка Рид отвесила мне несколько полновесных оплеух по ушам и по щекам и, не говоря ни слова, вышла из комнаты. Бесси, оставшись при мне, с полчаса читала нравоучения, доказывая, как дважды два четыре, что я самое негодное и пропащее дитя. Я начинала почти верить ее словам, чувствуя на самом деле, что в моей груди возникают только злые ощущения.

Ноябрь, декабрь и половина января прошли очень скоро. Святки и новый год праздновали в Гейтсхеде с обыкновенными церемониями, веселыми и шумными. Каждый вечер были гости, и каждый член семейства получал подарки. Меня, само собой разумеется, исключили из всех этих удовольствий, и единственное мое наслаждение было смотреть, как наряжаются Элиза и Джорджиана и как они, в своих шелковых платьях, подпоясанные красными шарфами, спускаются вниз, в гостиную, где встречают их с общим увлечением и восторгом. Одна, в своей комнате или на верхних ступенях лестницы, я слышала потом звуки фортепьяно или арфы, быстрые шаги лакеев и буфетчика, стук чашек и стаканов и прислушивалась по временам к отрывочному говору хозяев и гостей, когда двери гостиной отворялись. Когда это занятие мне наскучило, я удалялась в детскую, затворяла дверь, грустила, мечтала, но была вообще довольно спокойна. Сказать правду, я не имела ни малейшего желания присоединиться к шумному обществу, где, по обыкновению, меня совсем не замечали; и если б нянька на этот раз была разговорчива и добра, я бы гораздо охотнее согласилась оставаться с нею, чем проводить вечера под страшным надзором миссис Рид в комнате, наполненной дамами и джентльменами. Но Бесси, окончив церемонию одевания молодых девиц, отправлялась обыкновенно на веселую компанию в кухню или комнату ключницы, унося с собою свечу; тогда я сидела одна весь вечер подле камина с куклой на коленях до тех пор, пока огонь мало-помалу не потухал и по всей комнате не распространялась темнота. В это время я раздевалась на скорую руку и отправлялась искать убежище в своей постели, куда всякий раз уносила с собой и куклу. Женщина вообще не может существовать без любви, и для ее сердца необходим какой-нибудь предмет во всякое время ее жизни. За недостатком достойнейшего предмета я полюбила куклу, деревянную, гадкую куклу, и полюбила всем своим сердцем, как будто она была живым существом, исполненным нежных ощущений. Я не могла сомкнуть глаз, не уверившись наперед, что моей кукле привольно и тепло. Надев на нее ночной чепец и закутав ее теплым одеялом, я была совершенно счастлива, воображая, что кукла моя наслаждается под моим покровительством всеми благами жизни.

Вечер заканчивался, гости разъезжались, стук экипажей прекращался, и на лестнице слышались мне торопливые шаги няньки Бесси. Впрочем, иной раз в продолжение вечера она или забегала в мою комнату за наперстком или ножницами, или приносила остаток своего ужина – кусок пирога или ватрушки. Когда я угощалась этим лакомством, Бесси сидела на моей постели, поправляла простыню и одеяло и, случалось, даже целовала меня на прощанье, приговаривая: «Доброй ночи, мисс Джейн». В таких случаях Бесси казалась мне добрейшим созданием в мире, и я желала от души, чтобы характер ее не изменялся, чтоб она не толкала меня, не бранила или, как это часто за ней водилось, не наваливала на меня безрассудной работы. Бесси Ли, сколько могу судить теперь, была вообще девушка с добрым сердцем, умная в своем роде; между прочим, был у нее замечательный талант рассказывать сказки, которые всегда производили на меня глубокое впечатление. Она была также миловидна, если не обманывает меня память, и черты ее румяного лица отличались замечательной правильностью. В ее характере, непостоянном и неровном, проскальзывали иногда весьма неприятные свойства: капризная и вспыльчивая, она, по-видимому, совсем была равнодушна к добру и злу; но и при этих недостатках я ставила ее выше всех в Гейтсхед-Холле.

Было пятнадцатое января, около девяти часов утра. Бесси отправилась завтракать; кузины еще не приходили к своей маман. Элиза надевала шляпку и теплую садовую юбку, чтоб идти кормить своих кур и гусей, – занятие, которое она очень любила. Но еще больше любила она продавать яйца ключнице и копить деньги, вырученные этим способом. Вообще, мисс Элиза имела решительную склонность к торговле, обнаруживавшуюся не только в продаже цыплят и яиц, но и в торговых сделках с садовником, который по приказанию миссис Рид должен был покупать у нее цветы, семена и разнообразные произведения ее огорода. Мисс Элиза, нет сомнения, согласилась бы продать свою длинную прекрасную косу, если бы предложили ей выгодную цену. Вырученные деньги она прятала сперва в темном углу, заваленном лоскутьями и старой бумагой; но когда горничная случайно открыла эту кладовую, мисс Элиза, из опасения потерять сокровище, согласилась вручить свой капитал матери за пятьдесят или шестьдесят процентов. Каждую четверть года она вела строгий счет этим процентам, записывая все до копейки в своей книге.

Джорджиана сидела на высоком стуле, убирая перед зеркалом волосы и вплетая в свои локоны искусственные перья и цветы. Я приводила в порядок свою постель, так как Бесси приказала мне убрать ее до своего возвращения. С некоторого времени я исполняла в детской должность горничной, и меня заставляли мести комнату, чистить мебель и прочая. Уложив как следует свой ночной гардероб и накрыв постель стеганым одеялом, я подошла к окну привести в порядок рисовальные тетради и кукольную мебель, разбросанную со вчерашнего вечера, как вдруг строгое приказание Джорджианы остановило эти хлопоты при самом их начале, и я уже не смела больше прикасаться к миниатюрным стульям, зеркалам, прекрасным блюдечкам и чашкам, которые все составляли собственность мисс Джорджианы. Не имея больше никаких занятий, я принялась дуть на замерзшие узоры оконного стекла, и через несколько минут от моего дыхания образовалось на стекле чистое пространство, через которое можно было ясно видеть предметы на улице, где все закрывалось толстыми слоями снега.

Наблюдая таким образом наружные предметы, я скоро увидела коляску, въехавшую в отворенные ворота и остановившуюся на дворе перед главным крыльцом, – явление обыкновенное и совсем не интересное для меня, гости очень часто приезжали в Гейтсхед, но никому из них не было до меня дела. Не обратив никакого внимания на вновь приехавшего гостя, я загляделась на маленького реполова^[6], который прыгал и чирикал на ветвях вишенного дерева, торчавшего у стены, подле форточки. Остатки завтрака – молоко и хлеб – еще были на столе; я отломила кусок булки, взобралась на окно и уже принялась отворять фортку, как вдруг в комнату вбежала Бесси.

– Что вы делаете, мисс Джейн? Снимите свой передник. Да вы еще, кажется, не умывались сегодня?

Не обращая внимания на эти вопросы, я сделала ловкий прыжок, отворила фортку, просунула руку, бросила кусочки булки по ветвям дерева и потом, закрыв окно, отвечала:

– Нет еще, Бесси, я не умывалась. Я успела только вычистить мебель.

– Что ж вы делаете теперь, моя милая? Ах ты, боже ты мой! – она вся раскраснелась, словно пион, как будто работала целый день. – Зачем вы отворяли окно?

Не дожидаясь больше никаких объяснений, Бесси, встревоженная и взволнованная, сорвала с меня передник, натерла мылом мои руки и лицо, облила их водою, вытерла чистым полотенцем, расчесала волосы и, подтянув шнурки моего корсета, выпихнула меня из детской и велела бежать по лестнице, объявив, что меня дожидаются в столовой.

Кому, зачем и по какому поводу я понадобилась, расспрашивать было некогда и некого, потому что Бесси, выпихнув меня из детской, затворила дверь, и я осталась одна на верхней лестничной ступени. Постояв несколько минут в бесполезном раздумье, я начала спускаться медленно и осторожно. Прошло почти три месяца, как меня ни одного раза не призывали к миссис Рид; я была безотлучно в детской, и все другие комнаты сделались для меня какими-то страшными областями, доступными только для одних посвященных в таинства моей тетки.

Я остановилась в большой пустой зале, проникнутая судорожным трепетом, не смея перешагнуть через порог столовой, которая была передо мной. Незаслуженное наказание сделало из меня самую жалкую трусиху в полном смысле слова. Я боялась воротиться в детскую, но еще больше боялась сделать шаг вперед. В таком нерешительном положении простояла я около четверти часа. Наконец громкий звон колокольчика из столовой напомнил мне, что надобно идти.

«Кто ж, в самом деле, спрашивает меня? – думала я, ухватившись обеими руками за дверной замок, который несколько секунд противился моим усилиям. – Кого суждено мне увидеть в столовой, кроме миссис Рид? Женщину или мужчину?» Наконец дверь отворилась, я вошла, сделала книксен, и перед моими глазами был… черный столб!.. Таким, по крайней мере, с первого взгляда представился мне вытянутый, прямой и укутанный в соболь предмет, стоявший на ковре, с лицом, чрезвычайно похожим на резную маску.

Миссис Рид занимала свое обыкновенное место подле камина. По сделанному знаку я подошла к ней, и она, рекомендуя меня каменному гостю, сказала:

– Вот девочка, о которой я к вам писала.

Каменный гость медленно повернулся на своем пьедестале, измерил меня с головы до ног своими инквизиторскими серыми глазами, наморщил лоб, насупил брови и через минуту произнес торжественным басистым голосом:

– Ростом она невелика. Сколько ей лет?

– Десять.

– Так много! – воскликнул незнакомец, сомнительно покачав головою и снова принявшись за свой инквизиторский смотр. Потом он обратился ко мне с вопросом:

– Как вас зовут, девочка?

– Джейн Эйр, сэр.

При этом ответе я, в свою очередь, осмелилась взглянуть на незнакомца и увидела, что это был очень высокий джентльмен с широкими, весьма неприятными чертами лица, внушавшими невольное отвращение.

– Ну, Джейн Эйр, я надеюсь, вы доброе дитя? Так или нет?

На это, разумеется, мне нельзя было дать утвердительного ответа, так как весь дом моей тетки держался совсем противного мнения. Миссис Рид двусмысленно покачала головой.

– Чем меньше говорить об этом, тем лучше, я полагаю, мистер Броккельгерст, – сказала она.

– Очень жаль, а мне бы хотелось именно потолковать с ней об этом предмете, – возразил мистер Броккельгерст, усаживаясь в кресла насупротив миссис Рид. – Подойдите ко мне, мисс Джейн Эйр.

Я переступила через ковер и остановилась теперь прямо перед его глазами. Какое широкое лицо и какой длинный-предлинный нос был у него! Но когда открыл он свой широкий рот и выставил страшные зубы, я задрожала всем телом от невольного испуга.

– Дурное дитя – самое неприятное явление в мире, – начал мистер Броккельгерст, – и особенно неприятно смотреть на дурную, испорченную девочку. Знаете ли вы, какая судьба ожидает нечестивых после смерти?

– Они идут в ад, мне говорили.

– А что такое ад?

– Глубокая огненная яма.

– Очень хорошо. А хотите ли вы попасть в эту яму и гореть в ней во веки веков?

– Нет, милостивый государь.

– Что ж вам надобно делать, чтоб избавиться от вечных мук?

– Не знаю, сэр… всего лучше, я полагаю, быть здоровой и не умирать.

– Но здоровье зависит не от нас, Джейн Эйр, и смерти не может избежать ни один человек в мире. Дети, даже моложе вас годами, умирают сплошь да рядом, и это мы видим ежедневно. Вот не далее как третьего дня похоронили одну пятилетнюю девочку, кроткую, добродетельную девочку, и душа ее теперь на небесах. Должно опасаться, что о вас этого нельзя будет сказать, если смерть сверх чаяния застигнет вас на распутье юной жизни.

Не смея противоречить, я опустила глаза в землю и вздохнула, причем весьма неприятно – изумили меня две огромные ноги, протянутые на ковер.

– Надеюсь, этот вздох происходит от искреннего сердца и вы, конечно, раскаиваетесь в эту минуту во всех огорчениях, причиненных вашей «почтенной благодетельнице».

«Благодетельнице! – повторила я про себя. – Все они называют миссис Рид моею благодетельницею; выходит поэтому, что благодетельница – самое неприятное существо между людьми».

– Молитесь ли вы Богу по утрам и вечерам? – продолжал мой допросчик.

– Да, сэр.

– Читаете ли вы библию?

– Читаю по временам.

– С удовольствием? Любите ли вы это чтение?

– Люблю, сэр, особенно книгу Иова, Даниила, Исход и книгу пророка Ионы.

– Это хорошо. Я вижу, что почтенная «благодетельница» употребила все зависевшие от нее средства воспитать вас в страхе Божием. Любите ли вы читать проповеди?

– Нет, сэр.

– Почему же?

– Я их не понимаю.

– Вот это очень дурно, и в этом скрывается очевидное доказательство злых и порочных наклонностей, заразивших ваше сердце. Молитесь Господу день и ночь, чтоб Он очистил вашу душу. Благодатная сила с корнем вырвет из груди сердце каменное и взамен одарит вас новым сердцем, обложенным плотью и кровью.

Мне хотелось предложить вопрос, каким образом должно произойти во мне такое чудное превращение, но миссис Рид, вмешиваясь в разговор, приказала мне сесть подле себя.