Глава II

Я противилась изо всех своих сил, и это до тех пор невиданное и неслыханное сопротивление естественным образом должно было увеличить дурное мнение обо мне няньки Бесси и мисс Аббо. Потеряв всякую власть над собою, я, однако ж, сознавала с удовлетворительною ясностью, что меня считали достойной тяжких наказаний, и, доведенная до отчаянного положения, я решилась бороться до последней крайности.

– Скрутите ей руки, мисс Аббо, не то она исцарапает вас, как бешеная кошка.

– Фи! Фай! Фуй! Как это вам не стыдно, мисс Эйр! – кричала горничная. – Где это видано и слыхано: поднять руки на молодого джентльмена, на сына вашей благодетельницы! Как могли вы позабыть, что он ваш благодетель, ваш господин и начальник!

– Господин? Кто смеет сказать, что он мой господин? Разве я служанка?

– Меньше и хуже, чем служанка. Мы хлопочем и работаем с утра до ночи, а вы ничего не делаете за свой хлеб. Садитесь же, мисс Эйр, и подумайте хорошенько о своем беспутстве.

В это время они втащили меня в комнату, о которой говорила миссис Рид, и бросили на скамейку подле стены. Я стремительно вскочила с места и опрометью бросилась к дверям, но проворные и дюжие руки схватили меня в ту же минуту.

– Если вы не станете сидеть, – сказала Бесси, – мы вынуждены будем связать вас. Мисс Аббо, дайте мне ваши подвязки, мои слишком тонки.

Мисс Аббо принялась развязывать свою огромную ногу, чтоб приготовить для меня позорные оковы. Я затрепетала.

– Не снимайте подвязок, мисс Аббо, даю вам слово, что я не тронусь с места и не пошевелюсь.

И в доказательство я привязала себя к скамейке своими собственными руками.

– Давно бы так, вот это умно! – сказала Бесси.

Убедившись в моем смирении и послушании, обе женщины высвободили меня из своих объятий и остановились передо мной со сложенными накрест руками.

– Этого с ней прежде никогда не случалось, – сказала наконец нянька, обращаясь к горничной.

– Но к этому она всегда была способна, – отвечала мисс Аббо. – Я не раз высказывала барыне свое мнение об этой девчонке, и барыня соглашалась со мной. Это, скажу я вам, прехитрая и прескрытная тварь, каких немного сыщется между ее ровесницами.

Бесси не отвечала ничего, но через несколько минут, обращаясь ко мне, сказала:

– Вам не должно забывать, мисс Эйр, что вы всем обязаны миссис Рид, она вас кормит, поит и одевает из одного только сострадания. Если бы пришло ей в голову вас бросить, вы будете вынуждены искать приюта в сиротском доме.

В этих словах не было для меня ничего нового, намеки этого рода повторялись передо мной чуть ли не каждый день с той поры, как я стала помнить себя и понимать. Упрек в моем сиротстве и зависимости от посторонней благодетельной руки сделался с незапамятной поры привычной песнью для моего уха. Мисс Аббо поспешила прибавить:

– И вам не следует ни по какому поводу ставить себя в уровень с господином Ридом и его сестрами, с которыми вас воспитывают из милости. Все они богаты, а у вас нет ни копейки за душой. Ваше дело – быть ласковой и стараться угождать всему семейству. И это мы говорим для вашей же пользы, мисс Эйр, – прибавила Бесси ласковым тоном. – Попытайтесь как-нибудь заставить полюбить себя, и авось вам будет хорошо, как в родной семье, не то, пожалуй, если вы будете грубиянить и шуметь, барыня откажет вам от дома.

– К тому же рано или поздно Бог ее накажет, – добавила мисс Аббо. – Он поразит ее, может быть, среди ее нечестивой хандры, и тогда куда она пойдет? Ну, Бесси, нам пора, пусть она остается одна, и делает, что хочет. Молитесь, мисс Эйр, усердно молитесь Господу Богу: если вы не раскаетесь, злая беда, чего доброго, спустится к вам через трубу, и тогда поминай как звали.

Они ушли и заперли за собой дверь.

Красная комната, по-видимому, совсем лишняя в доме, служила в редких случаях импровизированной спальней для гостей, когда их съезжалось слишком много в Гейтсхед-Холл, где они, по принятому деревенскому обыкновению, оставались на несколько дней. Впрочем это была одна из самых больших и красивых комнат в целом доме. Постель на массивных столбах из красного дерева, завешанная со всех сторон красным кашемиром, стояла по самой середине, наподобие раскинутой палатки; два больших окна с их всегда опущенными занавесками были наполовину прикрыты широкими фестонами и складками из той же восточной материи. Пол застилался красным ковром, и широкий стол подле постели всегда был покрыт красным сукном. Гардероб, рабочий столик и стулья были из ярко полированного красного дерева, и вся эта мебель гармонировала с малиновыми обоями на стенах. И в контраст с этими багровыми предметами выставлялись из-за кровати груды матрасов и белых, как снег, подушек, прикрытых белым марсельским одеялом. Столь же одиноко и оригинально в этой красной опочивальне было огромное, стоявшее в головах постели кресло, нахлобученное белым чехлом.

Комната была холодна, потому что огонь почти никогда не разводился в ее камине; была безмолвна, потому что стояла одиноко, вдали от кухни и детской; имела торжественный вид, так как было известно, что в нее никто не входит. Только горничная обязана была приходить сюда каждую субботу, чтоб счистить слои недельной пыли с мебели и зеркал; случалось также, что через весьма длинные промежутки сама миссис Рид навещала красную комнату с единственною целью – обревизовать один таинственный ящик в гардеробе, где хранились разные фамильные бумаги, шкатулка с бриллиантами и миниатюрный портрет ее покойного супруга.

Мистер Рид умер десять лет назад, в этой комнате он испустил дух свой, и здесь его тело лежало на богатом катафалке; отсюда его гроб перенесен был в церковь, и с этого рокового дня багряная комната в доме миссис Рид получила свой страшный мистический характер.

Низкий оттоман^[4], к которому приковали меня нянька Бесси и сварливая мисс Аббо, был подле мраморной каминной полки; прямо передо мной возвышалась великолепная постель; по правую сторону стоял высокий темный гардероб; по левую бросались в глаза закутанные окна, и между ними огромное зеркало отражало унылое великолепие комнаты и парадной постели. Не зная наверное, заперли меня или нет, я через несколько минут осмелилась встать с места и нерешительными шагами приблизилась к дверям. Увы! Да, не было тюрьмы безопаснее, мрачнее и крепче моей. Возвращаясь к своему месту, я остановилась перед зеркалом, и оцепенелый взор мой невольно начал измерять глубину, отражавшуюся в нем. Все казалось холоднее и мрачнее в этой прозрачной впадине, чем на самом деле: странная фигура, выставившая на меня свое бледное лицо и руки, распростертые над мраком, представлялась мне действительным духом, вроде тех фантастических чертенят, о которых Бесси так часто говорила в своих волшебных сказках в длинные зимние вечера. Я села опять на оттоманку.

Суеверие уже начинало обнаруживать надо мной свое могучее влияние, но еще не приспел урочный час для его решительной победы. Кровь еще кипела и быстро переливалась в моих жилах, прошедшая сцена занимала покамест все мои мысли, и некогда мне было присмотреться к окружающей действительности.

Бурное и буйное насилие Джона Рида, обидное и гордое равнодушие его сестер, постоянная и вовсе незаслуженная ненависть ко мне его матери, все это вертелось и кружилось в моем взволнованном мозгу, как в мутном и темном колодезе, заваленном всякой дрянью. Зачем меня бранили, колотили, осуждали всегда и за все? Какая невидимая сила обрекла меня на вечные страдания? Почему никогда и никому не могла я нравиться? И уже ли будут напрасны все усилия приобрести благосклонность окружающих меня особ? Элиза упряма и горда, а все ее уважают. Джорджиана избалована, капризна, взбалмошна, сварлива, и между тем все и каждый снисходительно смотрят на ее проказы; ее красота, розовые щеки и золотые локоны заставляют, по-видимому, невольно ею любоваться и искупают все ее шалости, нередко обидные и дерзкие. Джон грубиянит и бранится на каждом шагу, и, однако ж, никто не думает его наказывать. Он режет для забавы голубей, выкалывает глаза маленьким павлинам, травит собаками овец, истребляет виноградные лозы в парниках, срывает почки дорогих оранжерейных растений, нередко пачкает и рвет шелковые платья матери, и между тем мальчик Джонни всегда «ее милый, прелестный, ненаглядный Джонни». Одной мне не было и нет никакой пощады, никакого снисхождения: и глупа я, и скучна, и брюзглива, и дика, и несносна для всех – каждый божий день, с утра до обеда и от обеда до вечера!

Голова моя болела, и кровь еще струилась из раны: что ж, думал ли кто наказать или, по крайней мере, побранить господина Джона за его бессмысленный и безжалостный удар? Ничуть не бывало, и между тем все и каждый накинулись на меня с каким-то непостижимым остервенением единственно за то, что первый раз в жизни по естественному чувству самосохранения я вздумала защищаться против его безумного насилия!

«Нет, это несправедливо, это бесчеловечно! – говорил мой рассудок, побужденный агонией сердца к стремительной деятельности. – Этого не может и не должно быть, и я сама обязана положить конец своим мучительным пыткам. Бежать из этого дома куда бы то ни было, на тот край света, если можно, или уморить себя голодом, отказавшись однажды и навсегда от пищи и питья!..»

Как выразить страшное отчаяние, овладевшее мною в этот несчастный вечер! Голова моя была в каком-то ужасном чаду, и форсированная борьба умственных сил заметно истощала мой слабый организм. «К чему и за что суждено мне страдать при самом начале моей жизни?» – этот вопрос беспрестанно сам собой представлялся моему взволнованному воображению, и я не могла приискать на него удовлетворительного ответа.

Я была в разладе со всем домом, и не было у меня ничего общего ни с миссис Рид, ни с ее детьми, ни с ее отборной прислугой. Никто меня не любил, и никого я сама не могла полюбить. Да и странно было бы ожидать от них привязанности к такому созданию, которое противоречило всей семье и характером своим, и способностями, и наклонностями; странно ожидать привязанности к ничтожной и даже вредной твари, которая не иначе как с величайшим презрением смотрит на их суд и приговоры. Будь я резва, беспечна, прекрасна, весела, немного, пожалуй, капризна, своенравна, миссис Рид, я знаю, несмотря на мое сиротство, была бы ко мне гораздо благосклоннее, и даже дети ее, по всей вероятности, могли бы включить меня с некоторым радушием в свой благородный круг, но при настоящих свойствах нечего ожидать мне ни милости, ни пощады, и я должна служить общим предметом ненависти и презрения.

Дневной свет начал мало-помалу удаляться из красной комнаты, пробило пять часов, и ненастный вечер уже уступал свое место страшным сумеркам. Проливной дождь еще без умолку барабанил в оконные стекла, и я слышала, как ветер завывал в ближайшей роще, за двором. Мало-помалу охолодела я, как мрамор, и мужество мое исчезло. Привычные свойства моей души, – смирение и самоуничижение, – сопровождаемые смертельною тоской, налегли всею своею тяжестью на сокрушенное сердце, где уже не было более места вспышкам бессильного гнева. Все считали меня негодной тварью и, – почем знать? – может быть, все на этот раз были совершенно правы. Разве я не имею желания умертвить себя голодом и жаждой? Самоубийство, говорят, великий грех, и нужно быть слишком негодным человеком, чтоб питать его в своей душе. Но достанет ли у меня духа выполнить это нечестивое намерение? А если и достанет, как знать? Будет ли мрачный свод под алтарем Гретсхедской церкви моим последним вечным приютом?..

В этом своде, как мне рассказывали, погребен покойный мистер Рид. Раз вспомнив о нем, я уже не могла оторвать своего рассудка от могильных размышлений. Я не помнила мистера Рида, но знала очень хорошо, что он родной мой дядя, брат моей матери. По смерти моих родителей он взял меня, бесприютную сироту, в свой дом, и незадолго перед смертью вытребовал обещание от миссис Рид, что она будет меня воспитывать среди своих детей как собственную дочь. Вероятно, миссис Рид уверена в своей душе, что она сдержала слово, данное супругу; но могла ли она полюбить чужое дитя, не связанное с нею лично никакими родственными узами? Очень может быть, что ей ненавистна одна мысль – заменить собою мать для посторонней девчонки, случайно вброшенной в ее родную семью.

Странная мысль поразила меня. Я никогда не сомневалась, что, если бы не умер мистер Рид, моя жизнь, счастливая и спокойная, могла бы сопровождаться всеми отрадными явлениями, доступными для нежных и любимых детей; и вот, когда теперь я смотрела на белую постель, заглядывая по временам и в зеркало, где она отражалась для меня страшным балдахином, мне пришли в голову фантастические рассказы о похождениях с того света, и я припомнила, как мертвецы, растревоженные в своих могилах нарушением их последних желаний, выступают на землю для наказания клятвопреступников и для защиты угнетенных особ. Мне казалось очень возможным, что дух мистера Рида, обеспокоенный несчастной судьбой его племянницы, того и гляди оставит на несколько часов свое мрачное жилище в церковном своде и явится передо мной здесь, в этой багряной комнате и в этот торжественный час. Я отерла слезы и подавила вздохи, насильственно вырывавшиеся из моей груди; бурное выражение скорби, думала я, в самом деле способно вызвать из-за могилы мертвеца, готового оказать свое страшное участие беззащитной жертве. Эта идея, утешительная в теории, была бы ужасною в действительности; поэтому я старалась всеми силами удалить ее от своего умственного взора и казаться твердою. Откинув волосы со своего лица, я подняла голову и попыталась бросить смелый взгляд на окружающие предметы. В эту минуту вдруг, неизвестно как и откуда, замерцал на стене бледный луч света. Неужели это, думала я, свет луны пробрался через какое-нибудь отверстие в оконных занавесах? Не может быть: лунный свет был бы неподвижен, а этот шевелится. Я смотрела во все глаза, и увидела ясно, что он пробрался на потолок и заколыхался над моею головою. Теперь мне кажется весьма вероятным, что этот загадочный проблеск выходил из фонаря, с которым шел кто-нибудь мимо окон, но в ту пору, проникнутая сверхъестественным ужасом и расстроенная во всех своих чувствах, я видела в этом явление фантастического вестника из другого мира, за которым немедленно должен последовать страшный визит мертвеца. Сердце мое билось, голова пылала, и я трепетала всеми членами. Раздался звук в моих ушах, как будто от взмаха крыльев, и что-то зашевелилось подле меня. Не помня сама себя, и задыхаясь от напора противоположных чувств, я опрометью бросилась к дверям и с отчаянным усилием ухватилась за замок. В это мгновение послышались на лестнице быстрые шаги, ключ повернулся, дверь отворилась, и в тюрьму мою вошли одна за другою нянька Бесси и мисс Аббо.

– Что с вами, мисс Эйр? – сказала Бесси. – Не больны ли вы?

– Какой ужасный шум! – воскликнула мисс Аббо. – Меня как будто обдало кипятком с ног до головы.

– Освободите меня, ради бога! Отведите меня в детскую! – кричала я исступленным голосом.

– Зачем? Разве вы ушиблись? Или вам почудилось что-нибудь? – спросила опять Бесси.

– О, я видела какой-то странный свет, и казалось мне, что передо мной стоит мертвец!

Говоря это, я крепко держалась за плечо Бесси, и она не старалась высвободиться из моих рук.

– Нечего на нее смотреть, – объявила с презрением мисс Аббо. – Она взвизгнула нарочно, чтоб к ней пришли: я уж ее знаю. И что за демонский визг! Как будто ее режут или душат!

– Что все это значит? – спросил другой голос повелительным и сердитым тоном. Вслед за тем появилась в коридоре миссис Рид в своем ночном чепце, который в беспорядке лежал на ее голове. – Аббо и Бесси, кажется, я приказала вам простым и ясным языком, что Джейн Эйр должна сидеть в красной комнате, пока я сама не приду за ней.

– Мисс Джейн закричала слишком громко, сударыня, – проговорила Бесси умилостивительным тоном. – Мы полагали, что с ней сделалось дурно.

– Пусть она кричит сколько хочет, – сурово отвечала миссис Рид. – Отвяжись от Бесси, негодное дитя, выпусти ее руку. Этими проделками, будь уверена, тебе не сделать ничего, я гнушаюсь всякой хитрости, особенно в детях. Моя обязанность образумить тебя и навести на истинный путь. Теперь ты останешься здесь одним часом более, и я могу тебя освободить не иначе как под условием раскаяния и совершеннейшей покорности.

– О тетенька, сжальтесь надо мною! Мне страшно, я дрожу, простите меня! Или накажите меня иначе как-нибудь, это наказание слишком тяжело, и я умру, если…

– Молчать, негодная девчонка! Твоя погибель неизбежна, если это гнусное лицемерие слишком глубоко запало в твою испорченную душу.

И действительно, в ее глазах я была лицемеркой, пронырливой актрисой, ни больше ни меньше. Она искренно и от всей души считала меня вместилищем низости, двуличности, притворства и всяких гадких страстей.

Когда женщины вышли, повинуясь приказанию своей барыни, миссис Рид, не стерпев более жалоб и громких рыданий, неистово оттолкнула меня прочь и заперла комнату без дальнейших объяснений. С ее уходом, в глазах моих начало темнеть, темнеть, голова моя закружилась, ноги подкосились и… я лишилась чувств.