– Дорогие мои! Мы – люди маленькие. Прожить бы день. Не поссориться бы с любимым. Получиться бы на фотографии. Посмотреть новую серию. Мы конечно хотим иногда чего-нибудь получше, даже стремимся к этому. Съездить бы на юг. Получить премию. Или права. Для нас это важно, воплощение этих запросов сделало бы нас счастливей. Хотя и в масштабе планеты, если посмотреть на эти желания, то даже как-то стыдно, что ли, мечтать о такой мелочи. Даже мечтой назвать эти стремления стесняемся. Вот бы желать чего-нибудь высокого! О горнем помышлять, а не о делах земных. Но, знаете, это наша жизнь. Маленькая, серенькая, может быть, кому-то незаметная. Пусть. Мы никому не мешаем. Вот, пусть и нам не мешают мечтать о своём. Воплощать мечту и радоваться. Если кто-то великий воплотит что-то великое, достигнет всеобщего счастья, и оно и нас коснётся тоже, то, пожалуйста, будем и мы участвовать во всеобщей радости. Но и от своей собственной скромной радости мы отказываться не должны. Я, например, мечтаю закончить учебный год без происшествий. И всего-то? Да. И я буду стремиться к этому. Это моя мечта. Личная. И я знаю, что у присутствующих здесь студентов тоже есть цели, стремления. Так не бойтесь же называть их мечтами. Признайтесь себе: я мечтаю перевестись в спецкорпус. Мною всё для этого сделано. С трудом, с бессонными ночами, может быть, но вы стремились к этому. Вы тоже хотите кусочек своего счастья под этим небом. Признайтесь, и тогда, на фоне масштабных каких-нибудь событий, на фоне ужасных или наоборот потрясающих новостей, на этой с безумной скоростью летящей через непроницаемую бездну планете, я смогу с уверенностью заявить: несмотря ни на что, сегодня мечты этих молодых людей осуществились. Я буду называть имена, а вы подходите ко мне и принимайте поздравления.

Римма Мироновна отвернулась к столу. Снова негромко включили музыку. Конферансье, играя лицом, решила завести зал и стала хлопать в такт. Сидящие подхватили затею, и сердце забилось в общем ритме. Мощном, всеохватном, бессознательном. «И наступит царство, – пели динамики, – птиц и детей, сказочное братство». Родители улыбались. Радость коверкала их лица. Римма Мироновна взяла со стола верхний лист тонюсенького картона. Старшекурсник позади неё бросил на него взгляд и кинулся искать соответствующий свёрток. Римма поглядела на картонку, оказавшуюся свидетельством о переводе в спецфакультет, и пригубила микрофона:

– Фещина Маргарита Альбертовна.

Риту вынесла на сцену ритмичная буря сидячего танца толпы. Чинный транс, благородный экстаз. Чинный благородный ритуал древнейшей социальной магии. Плевать на Риту, плевать на причины, лишь бы собраться вместе и качаться в ритме сидячего танца.

– Ну, кто бы сомневался, – кислая мина Сомовой.

Усмешка, прячущая злобу. И всё равно – ладони в такт. Ладонь об ладонь, ладонь об ладонь, удар и искра, раздувайте огонь. Всё ожидаемо. Дочку учредителя – в спецкорпус. Ожидаемо. Хейт в сторону дочки учредителя – ожидаемо. Ладонь об ладонь, ладонь об ладонь. Вряд ли сама Сомова мечтает попасть в спецфакультет. Вряд ли она догадывается, что для этого действительно нужно. Ладонь об ладонь, ладонь об ладонь. «Я больше не буду учиться с Сомовой», – кажется догадалась Рита, взбираясь по ступеням, но на сцене все мысли вылетели. Только бы не споткнуться и не сделать чего-нибудь не так. Улыбающаяся Римма Мироновна. Вежливые старшекурсники вокруг. Один разорвал упаковку свёртка, и в его руках появился новенький бледно-зелёный китель. Атрибутика спецфакультета. Римма Мироновна подняла руки, будто раскрывая Рите объятия, но она всего лишь хотела Рите помочь снять её чёрный китель. Старый кокон долой. Рита нащупала борты и, звякнув зиппером, зачем-то немного присев, стащила с себя старую курточку. Ритуал. Да здравствует кокон новый. Римма Мироновна забрала чёрный китель и передала дальше. В утиль всё ветхое. Бледно-зелёный китель кто-то просто набросил ей сзади на плечи. Рита взялась было искать рукав, но вот уже Римма Мироновна протягивает свидетельство. Надо принять картонку, пожать руку, замереть в прицеле видоискателя, принять фотогеничный вид за миг до вспышки.

– Молодец, дорогая, – сказала Римма Мироновна и, тронув плечо, указала, – иди к отцу.

Рита обернулась на родительскую шеренгу. Отец махал ей букетом.

– Моя умница!

Не рисуйся, пап. Он развёл руки для объятия и ждал. Одна ладонь раскрыта, вторая – кулак. В нём цветы, но. Кулак? За шаг до столкновения Рита остановилась и завозилась с рукавами нового кителя. Отец поймал руками воздух. Цветы – долу. Рядом уже кого-то встречают, целуют, омывают слезами и отирают цветами. Рита сделала последний шаг к отцу и провернулась на каблуке, прижав к нему спину. Он, помедлив, обнял могучей дланью и всучил благоухающий веник. Взяла. Могла б и улыбнуться, неблагодарная мразь, прочитала она мысли Сомовой и улыбнулась зрительному залу. Снежная королева с оттаявшим ликом. Не королева. На всём готовом, значит, принцесса. Королевами становятся, а она такой родилась, значит всего лишь принцесса. Всего лишь. Сомова за такое первородство чечевичную похлёбку не пожалела бы. Ничего не пожалела. Улыбаться? Пожалуйста! Семейные покатушки? Да сколько угодно! Быть принцессой, да при неисчезнувшем отце – просто сказка. Это как поглядеть. Только меняться с Сомовой местами – нет уж, увольте.

– Общее фото!

Клешни отца на плечах. Две ладони, а Рите казалось, будто давит всем телом. Взобраться хочет? И не по таким взбирался. Повыше, повыше. Обратная пропорция – чем старше взбирающиеся, тем моложе под ногами сор. Хороша опора – сор. Может, поэтому так полицейских и называют? Не охота быть сором, айм сорри.

Знакомое лицо. В сонме пятен улыбалось особое. Родное пятно. Уголком зрения. Где же где? Родное, тёплое. Какой же тоскливый день, как мало света. Чьё это лицо? Дядя Мил! Конечно же. Во все тридцать два зуба. Рита тоже расплылась, глядя в это радующееся её успехам зеркало. Там среди стоячих зрителей у дальней стены актового зала. Добрейший дядя Мил. Добрющий. Добрящийся.

Едва отфоткали общие планы, Рита, забыв об отце, сбежала со сцены. Дядя Мил улыбался и один раз махнул ей рукой, но навстречу не пошёл, а, наоборот, немного отступил к стене, зарывшись в окружающих.

Рита нырнула к нему.

– Привет! Ты пришёл…

Окончание церемонии означало, что студентов разберут новые кураторы, а родители зависнут, не зная куда деваться. Взрослые люди разного статуса и положения в замкнутом пространстве – интересный челлендж.

Дэн оттолкнулся локтями от стены, что подпирал всю церемонию, и отправился сквозь слои социального рейтинга.

Однако люди на удивление легко определяли себе подобных. И киношные клише, в которых персонаж высказывает в лицо художнику то, как плоха картина, не подозревая, что тот её автор, скорее всего нежизнеспособны. Родители, после недолгого броуновского движения, сами разбредались по кучкам, и тогда из одной группки доносились разговоры о дороговизне учебных принадлежностей, когда как другое сборище, не замечающее колебаний цен розничной торговли, открыто обсуждало политику.

– Плевать им на мнение Иблиса = его просто перед фактом поставили, и всё.

Дэн приостановился послушать.

– Вы же не считаете Иблиса самостоятельным актором?

Действительно. С чего бы? Ведь каждый знает, что…

– Хотелось бы, но увы. Видно, что мы пляшем под дудку так называемых «царей от восхода солнечного».

А-а, так вот оно что…

– Нет. Это просто видимость. Пусть там считают, что у нас нет собственной политической воли.

– А она есть? Без смеха на Иблиса не взглянешь…

Ох-ох, нельзя так про…

– Да, лично у него пиарщик даром хлеб ест, но глобально важен не он, а так называемый «коллективный иблис».

Что за зверь такой?..

– Слово из трёх букв? Да нет, можно сколько угодно долго повторять, что не перевелись ещё богатыри нынче, но всё равно ясно, что дети шпионов – это не сами шпионы.

Хороший фильм. Сиквелы токма слабоваты…

– Не обязательно быть чекистом, чтобы присягать Дзержинскому. Идея = как нематериальный паразит. Чекистам не нужно было защищать компартию, чтобы служить её заветам. Как ни парадоксально, но, разваливая Совок, чекисты исполняли заветы Ильича.

Мартовские иды… ой, нет, апрельские тезисы!..

– Что-то вы перемудрили. У КГБ была цель гарантировать безопасность страны в её границах, чего они явно…

– Их сверхзадача была в другом. Главный принцип существования чекиста – перманентная борьба с Западом. Вернее, это принцип большевиков, но все их духовные наследники подобострастно служили этой идее. Нынешний коллективный иблис унаследовал её от последнего поколения чекистов, а КГБ, понятное дело, считал её воплощение своим прямым долгом всё время. Термин «Холодная война» очень красноречив в этом плане.

Холодная мировая. В историки податься что ли?..

– Искать подтверждение одной единственной причины в событиях целого века мне кажется довольно ленивой гиперболизацией. Всех под одну гребёнку. Большевики – это одно, СССР – совсем другое. В тридцатых, например, с американцами мы вполне мирно сосуществовали, в промышленности и науке – постоянный обмен опытом. Ленд-лиз, вот это вот всё.

«Вот это вот всё» = веский аргумент, надо запомнить…

– Ага, и с немцами. Накачивали немецкую военную машину специалистами и ресурсами. Да Сталин только и думал, что о войне на выживание с глобальным Западом! Какое сосуществование? Это банальная разведка и пыль в глаза!

– Что-то Вторая мировая не очень-то вяжется с вашей теорией.

«Ты стрелял?» «Я» «Кто ж в своих стреляет?» «Йа-йа!»…

– А Вторая мировая и не закончилась ещё, о чём вы? Когда там Холодная началась? В сорок шестом? Или сорок пятом? Делёж Берлина, Корея, Карибы – всё звенья одной цепи. Сталин готовился к этой войне ещё при Ленине, только называлось это не войной, а мировой революцией.

В других группках шли свои разговоры.

– Привет! Ты пришёл… – раздавалось от стены.

– Ну, разумеется, как я мог!

Милота. Так, а эти политологи доморощенные к консенсусу пришли уже?

– А в карело-финской и разделе Польши участвовал минимальный советский контингент. Они нужны были больше дойче, чем нам. Этакие заверения в преданности. Сталин всячески избегал демонстрации реальной мощи красной армии. И, кстати, преуспел в этом. Только он хотел ввести в заблуждение Запад, но на удочку клюнули дойче. Сталин до последнего не верил в полномасштабное вторжение – боялся, что это Запад провоцирует его раскрыть карты. По плану советского генштаба немецкий коршун должен был схлестнуться с британским львом, а Сталин добил бы то, что осталось. И точно такая же стратегия проглядывает в действиях Иблиса. Он вроде бы покорен царям-ангелам от восхода солнечного, но лишь для того, чтобы те первые сделали бесповоротный шаг – перешли Евфрат и…

– Руки убрал! – крикнули у стены.

– Папа! – воскликнула девушка.

Она схватилась за руку Фещина и тянула его прочь от импозантного щёголя, за которого в свою очередь схватился Фещин.

– Какого ты сюда припёрся? – с натугой рычал Фещин.

Он оторвал пижона от стены и потащил в сторону выхода. Каблуки девушки заскрипели по полу, Фещин утянул за собой и её.

– Отвали от меня! – орал щёголь.

– Папа! – визжала студентка.

– Катись отсюда, – свирепел Фещин.

Он никак не мог швырнуть щёголя = тот цеплялся за его запястья. В какой-то момент он даже оторвал от себя хватку благородного папаши и отскочил. Фещин уставился на него, тяжело дыша. Пижон выпрямился и поправил одежду.

– Взял и припёрся, – выдавил Фещин. – Какого…

– Я вообще-то соучредитель.

– Я тебя предупреждал, что грохну при встрече.

– Угомонись, Эл. Дочери бы постеснялся.

– Дочери? – побагровел Фещин.

Он кинулся вперёд и правым в челюсть. Удар не совсем точный, но щёголь прикорнул на пару секунд, привалившись к стенке. Дэн вздохнул, поняв, что не вмешиваться уже не получится.

Он двинулся к дерущимся, но среди них уже материализовалась ректор. Римма Мироновна двумя руками пихнула тушу Фещина в грудь и крикнула:

– Что вы устроили?! Учредители!

Она повернулась к щёголю, потиравшему подбородок:

– Милан Филиппович, я прошу вас уйти. Не усугубляйте.

Милан Филиппович кивнул и гордо зашагал к выходу. Толпа пропустила его, отодвигаемая силовым барьером невмешательства.

Девушка зашагала было вслед гордо удаляющейся фигуре, но Римма Мироновна схватила её выше локтя и дёрнула на себя.

– Не сметь, – раздельно выговорила она чуть ли не сквозь зубы и посмотрела на Фещина. Затем обвела всех взглядом, отпустила девушку и провозгласила: – Празднуем, господа. Не портьте детям праздник.

И удалилась, стуча набойками. Толпе вернулся дар говора. Фещин осуждающе посмотрел на дочь, покачал головой, отвернулся от неё и пошёл прочь.

Дэн решил проследить, не сцепятся ли они с щёголем на улице, и тенью скользнул следом. Но он оказался не единственным сопровождающим. Спина Фещина внезапно стала обрастать налипами телохранителей. Некоторым он отдал короткие приказы и остановился, дожидаясь их исполнения. Дэн тоже врос в колонну и сделал вид, что не интересуется замыслами явного уголовника, только что пообещавшего грохнуть другого при куче свидетелей.

Один из телохранителей появился вновь и шепнул шефу нужную инфу, кивнув на запасной выход. Вся кавалькада последовала туда. Дэн, не отставая, держался в отдалении.

Вышли они на задний двор, откуда как раз газанул седан с пижоном на заднем сиденье. Мирзаханян запер за ним ворота и, повернувшись, вздрогнул, окружённый шайкой Фещина.

– Здорово, отец.

– З-здравствуйте. Ой, Альберт Викторович, я вас не признал, – наигранно обрадовался Мирзаханян Фещину.

– Заведующий хозяйством спецкорпуса, – кажется, проговорил Фещин. Из своего укрытия Дэн плохо слышал детали разговора. – А на территорию спецкорпуса вы так же легко пускаете… посторонних, как и на территорию колледжа?

– В смысле посторонних? Милан Филиппович же сам меня и нанимал, он технический директор…

– Не держи меня за дурака, завхоз, ты прекрасно знаешь, что он… отлучён от проекта, и спецкорпус – последнее место, рядом с которым я бы… хотел его видеть.

Фещин с охранниками наседал на хромого в миг постаревшего Мирзаханяна. И Дэну вспомнились аналогичные картины из девяностых, когда братки щемили бедолаг точно таким же прессингом. Вербальное давление всегда оборачивалось физическим насилием, будто печатью скреплявшим слова, и Дэн поморщился от этих воспоминаний. Как бы он ни относился к Мирзаханяну, но его нужно было выручать. Правда, ещё вспоминались и другие картины, когда встревавшие между двух противников миротворцы получали по зубам от обоих, но Дэн понимал, что в данном случае ситуация другая. Пахло расправой, как разновидностью наказания, но во дворе колледжа Дэн допустить такого не мог.

Он вышел из-за угла и направился к воротам.

– Эдмунд Вальтересович, – громко позвал он Мирзаханяна, – всё в порядке?

Братки обернулись на голос.

– Ещё один… завхоз? – проявил осведомленность Фещин.

– Заблудились? – спросил, вставая рядом с Мирзаханяном, Дэн. – Проводить до актового зала?

Фещин разглядывал его бегающими оливками выпуклых глазёнок.

– Поговорку про крепкий сон не слышал? Иди-ка ты сам… в актовый. Нам с твоим… коллегой кое-что обсудить надо.

Дэн пожал плечами:

– Увы, что-то мне не особо нравится ваша компания. Обсуждайте друг с другом, что хотите, и за воротами. А мы с Эдиком на своём рабочем месте. И вы нам мешаете.

Фещин почесал нос.

– Бергенов, да? – Фещин на удивление хорошо знал кадровый состав «Легны». – Ты, кажется, ветеран? Контуженый, видимо. Или ты по-русски не понимаешь?

Дэну надоело.

– Хватит. Разворачивайтесь и везите дочку домой. Или вы уже забыли, зачем приехали? Может Римму Мироновну позвать? Похоже, вы только её слушаете.

Фещин усмехнулся и, ничего не ответив, побрёл обратно к колледжу. Охранники, ясное дело, за ним. Мирзаханян похлопал Дэна по плечу и заковылял к спецкорпусу.