Она сказала, что я – эксгибиционист, так что на следующей неделе я ей продемонстрировал свои голые ягодицы.
Она сказала, что у меня расстройство внимания, так что я постоянно перескакивал с темы на тему. На той неделе, когда у меня была клаустрофобия, мы с психологом встречались во внутреннем дворике.
На самом деле мне просто нравилось наводить чистоту, но меня всю жизнь учили повиноваться. И я старался подстроиться под ее придурочные диагнозы. Психолог перечисляла симптомы, и я прилагал все усилия, чтобы выдать ей эти симптомы и дать ей возможность меня вылечить.
Может быть, больше всего в танцах мне понравились правила. В мире, где все как попало, все-таки существуют какие-то строгие правила. Фокстрот – это два медленных шага и два быстрых. Ча-ча-ча – два медленных и три быстрых. Хореография, дисциплина. Обсуждению не подлежит.
– Ты себе даже не представляешь, как это было красиво – затопленные танцевальные залы с роялями под водой, и вся эта резная фигурная мебель качается на воде, – говорит Фертилити, уткнувшись лицом мне в грудь. – У меня это самое лучшее воспоминание за всю жизнь.
Он боялся читать газеты, боялся смотреть телевизор – боялся узнать, что двести человек погибли в авиакатастрофе, о которой он знал, но не мог предотвратить.
Он не мог никого спасти.
Был чудесный карибский вечер. Шлюпки плыли в закат, а люди в оранжевых спасательных жилетах сокрушались о потерянных драгоценностях и таблетках, у кого-то – реальных, у кого-то – придуманных. Скрестив пальцы, люди оплакивали потери.
Все пассажиры были в оранжевых спасательных жилетах, и казалось, что людям отрезали головы и поставили их на большие оранжевые подушки, и они так смотрели на нас с Тревором, широко распахнув глаза, глаза были круглые, как у рыб, а мы с Тревором были внутри, в танцевальном зале, а корабль уже тонул.
Эта музыка – утилитарная и практичная, как обои на стенах. Музыка – как прозак или ксанакс для контроля над чувствами. Музыка – как освежитель воздуха.