Глава 1. Стивен

Стивен Норман из Норманстенда оставался холостяком почти до среднего возраста, когда его внезапно осенило, что у его обширного поместья нет прямого наследника. После чего он со свойственной ему решительностью принялся за поиски жены.

Он был близким другом своего ближайшего соседа, сквайра Роули, еще со студенческих времен. Они, конечно, часто бывали друг у друга в гостях, и юная сестра Роули – почти на поколение младше его самого и единственный ребенок от второго брака его отца – была ему как младшая сестра. За двадцать минувших лет она превратилась в милую и красивую молодую женщину. Все эти годы, несмотря на постоянную возможность близкого общения, которую давала дружба, его чувства к ней оставались неизменными. Сквайр Норман был бы удивлен, если бы его попросили описать Маргарет Роули, и он обнаружил бы, что вынужден представить образ женщины, а не ребенка.

Теперь же, когда его мысли обратились к женщинам и женитьбе, он осознал, что Маргарет вполне попадает в категорию тех, кого он искал. Его обычная решительность взяла свое. Полубратские чувства уступили место более сильному и, возможно, более эгоистичному чувству. Прежде чем он успел осознать это, он был по уши влюблен в свою милую соседку.

Норман был видным мужчиной, крепким и красивым; его сорок лет были ему так к лицу, что его возраст, казалось, никогда не приходил женщинам в голову. Маргарет всегда любила и доверяла ему; он был старшим братом, которому не нужно было ее отчитывать. Его присутствие всегда было радостью; и сердце девушки, сначала неосознанно, затем вполне сознательно, ответило на ухаживания мужчины, и вскоре было получено ее согласие.

Когда в положенный срок стало известно об ожидании наследника, сквайр Норман само собой разумеющимся считал, что родится мальчик, и настолько упорно держался этой мысли, что его глубоко любившая жена, однажды попытавшись предостеречь его от чрезмерно пылкой надежды, перестала уговаривать и возражать. Она видела, как горько он разочаруется, если родится девочка. Однако он был настолько убежден в своей правоте, что она решила больше ничего не говорить. В конце концов, это мог быть и мальчик; шансы были равны. Сквайр никого не слушал; поэтому со временем его уверенность становилась все крепче. Все его приготовления основывались на том, что у него будет сын. Имя, конечно, было решено заранее. Стивен – так звали всех сквайров Норманстенда испокон веков, насколько простирались записи; и Стивен, разумеется, будет новым наследником.

Как и все мужчины средних лет, женившиеся на молодых женщинах, он испытывал сильнейшее беспокойство по мере приближения срока. Со временем, в своем волнении за жену, его вера в рождение сына постепенно отошла на второй план.

Более того, мысль о сыне настолько глубоко укоренилась в его сознании, что не была поколеблена даже тревогой за молодую жену, которую он боготворил.

Когда вместо сына родилась дочь, доктор и медсестра, знавшие его взгляды на этот счет, некоторое время скрывали от матери известие о поле ребенка. Дама Норман была так слаба, что доктор опасался, как бы беспокойство о том, как муж перенесет разочарование, не навредило ей. Поэтому доктор разыскал сквайра в его кабинете и решительно приступил к делу.

– Что ж, сквайр, поздравляю вас с рождением ребенка! – Норман, конечно, был поражен словом "ребенок"; но причина его тревоги проявилась в его первом вопросе:

– Как она, доктор? С ней все в порядке? – Ребенок, в конце концов, был второстепенным! Доктор вздохнул свободнее; этот вопрос облегчил его задачу. Поэтому в его голосе было больше уверенности, когда он ответил:

– Она благополучно пережила худшее, но я все еще очень беспокоюсь. Она очень слаба. Боюсь всего, что может ее расстроить.

Голос сквайра прозвучал быстро и твердо:

– Никаких расстройств быть не должно! А теперь скажите мне о моем сыне? – Последнее слово он произнес наполовину с гордостью, наполовину с застенчивостью.

– Ваш сын – это дочь!

Наступило такое долгое молчание, что доктор начал беспокоиться. Сквайр Норман сидел совершенно неподвижно; его правая рука, лежавшая на письменном столе перед ним, сжалась так сильно, что костяшки пальцев побелели, а вены покраснели. После долгого медленного вздоха он произнес:

– Она, моя дочь, здорова?

Доктор ответил с бодрой готовностью:

– Великолепно! Я никогда в жизни не видел ребенка прекраснее. Она будет вам утешением и гордостью!

Сквайр снова заговорил:

– Что думает ее мать? Полагаю, она очень гордится ею?

– Она еще не знает, что это девочка. Я подумал, что лучше не говорить ей, пока не поговорю с вами.

– Почему?

– Потому что… потому что… Норман, старый друг, ты же знаешь почему! Потому что ты так сильно желал сына; и я знаю, как огорчит эту милую молодую жену и мать твое разочарование. Я хочу, чтобы именно твои уста первыми сообщили ей эту новость; чтобы ты мог заверить ее в своей радости от рождения дочери.

Сквайр протянул свою большую руку и положил ее на плечо доктора. В его голосе почти прозвучала дрожь, когда он сказал:

– Спасибо тебе, мой старый друг, мой верный друг, за твою заботу. Когда я смогу ее увидеть?

– По правилам, еще нет. Но, зная твои взгляды, она может начать волноваться, пока не узнает, поэтому, думаю, тебе лучше пойти сейчас же.

Вся любовь и сила Нормана объединились для этой задачи. Когда он наклонился и поцеловал свою молодую жену, в его голосе звучала искренняя теплота, когда он произнес:

– Где моя дорогая дочь? Позволь мне взять ее на руки.

На мгновение сердце матери похолодело от того, что ее надежды так и не сбылись; но затем пришла радостная реакция на то, что ее муж, отец ее ребенка, доволен. Нежный румянец заиграл на ее бледном лице, когда она притянула голову мужа и поцеловала его.

– О, мой дорогой, – прошептала она, – я так счастлива, что ты рад!

Медсестра осторожно взяла руку матери и приложила ее к младенцу, которого она положила в руки отцу.

Он держал руку жены, целуя лобик дочери.

Доктор легонько коснулся его руки и жестом позвал за собой. Он ушел осторожными шагами, оглядываясь на ходу.

После обеда он беседовал с доктором на разные темы; но вскоре спросил:

– Полагаю, доктор, нет такого правила, что пол первого ребенка определяет пол остальных детей в семье?

– Нет, конечно, нет. Иначе как бы мы видели мальчиков и девочек в одной семье, как это почти всегда бывает. Но, мой друг, – продолжил доктор, – вы не должны строить столь далеких надежд. Я должен сказать вам, что ваша жена далеко не сильна. Даже сейчас она не так здорова, как мне бы хотелось, и еще могут быть перемены.

Сквайр стремительно вскочил на ноги и быстро заговорил:

– Тогда чего же мы ждем? Разве ничего нельзя сделать? Давайте обратимся за лучшей помощью, за лучшим советом в мире!

Доктор поднял руку:

– Пока ничего нельзя сделать. У меня лишь опасения.

– Тогда давайте будем готовы на случай, если ваши опасения оправдаются! Кто лучшие специалисты в Лондоне, способные помочь в таком деле?

Доктор назвал два имени; и через несколько минут конный гонец уже скакал в Норчестер, ближайший телеграфный центр. Гонцу было поручено организовать специальный поезд, если понадобится. Вскоре после этого доктор снова пошел к своей пациентке. После долгого отсутствия он вернулся бледный и взволнованный. Норман почувствовал, как у него упало сердце, когда он увидел его; стон вырвался из его груди, когда доктор произнес:

– Ей гораздо хуже! Я очень боюсь, что она может скончаться до утра!

Сильный голос сквайра был словно затуманен хриплой пеленой, когда он спросил:

– Могу я ее увидеть?

– Еще нет; сейчас она спит. Она может проснуться окрепшей; в этом случае вы сможете ее увидеть. Но если нет…

– Если нет? – голос был не его.

– Тогда я немедленно позову вас!

Доктор вернулся к своему дежурству. Сквайр, оставшись один, упал на колени, закрыв лицо руками; его широкие плечи содрогались от силы горя.

Прошел час или больше, прежде чем он услышал торопливые шаги. Он бросился к двери:

– Ну?

– Вам лучше пойти сейчас.

– Ей лучше?

– Увы! Нет. Боюсь, ее минуты сочтены. Возьмите себя в руки, мой дорогой старый друг! Бог поможет вам в этот горький час. Все, что вы сейчас можете сделать, – это сделать ее последние мгновения счастливыми.

– Знаю! Знаю! – ответил он таким спокойным голосом, что его спутник удивился.

Когда они вошли в комнату, Маргарет дремала. Когда она открыла глаза и увидела рядом с кроватью мужа, ее лицо озарилось радостной улыбкой; которая, увы, вскоре сменилась страдальческим выражением. Она жестом попросила его наклониться. Он опустился на колени и положил голову рядом с ней на подушку; его руки нежно обняли ее, словно своей железной преданностью и силой он хотел оградить ее от всякого зла. Ее голос звучал очень тихо и прерывисто; она собирала все силы, чтобы говорить:

– Мой дорогой, любимый муж, мне так грустно покидать тебя! Ты сделал меня такой счастливой, и я так тебя люблю! Прости меня, милый, за боль, которую ты испытаешь, когда меня не станет! И о, Стивен, я знаю, ты будешь беречь нашу малышку – нашу с тобой – когда меня не станет. У нее не будет матери; тебе придется быть и отцом, и матерью.

– Я буду хранить ее в самом сердце, моя дорогая, как храню тебя! – Он едва мог говорить от волнения. Она продолжила:

– И о, мой милый, ты не будешь горевать, что она не сын, который продолжит твое имя? – И тут ее глаза внезапно озарились светом; и в ее слабом голосе прозвучала ликующая нотка, когда она произнесла: – Она будет нашей единственной; пусть же она будет нашим сыном! Назови ее именем, которое мы оба любим!

В ответ он поднялся и очень, очень нежно положил руку на младенца, говоря:

– Это дорогое дитя, моя милая жена, которая понесет твою душу в своем сердце, будет моим сыном; единственным сыном, который у меня когда-либо будет. Всю свою жизнь, с Божьей помощью, я буду любить ее – нашу маленькую Стивен – так же, как мы с тобой любим друг друга!

Она положила свою руку на его, так что она коснулась одновременно и мужа, и ребенка. Затем она подняла другую слабую руку, обвила ею его шею, и их губы встретились. В этом последнем поцелуе ушла ее душа.

Глава 2. Сердце ребенка

Несколько недель после смерти жены сквайр Норман был безутешен в своем горе. Однако он предпринял мужественную попытку продолжать привычный образ жизни и преуспел в этом настолько, что внешне казался смирившимся со своей утратой. Но внутри царила пустота.

Маленькая Стивен обладала очаровательными манерами, которые глубоко проникли в сердце ее отца. Этот маленький комочек нервов, которого отец брал на руки, должно быть, всеми своими чувствами осознавал, что во всем, что он видел, слышал и осязал, не было ничего, кроме любви, помощи и защиты. Постепенно доверие сменилось ожиданием. Если по какой-либо случайности отец задерживался и не приходил в детскую вовремя, ребенок начинал проявлять нетерпение и бросал на дверь долгие, тоскующие взгляды. Когда же он появлялся, все вокруг наполнялось радостью.

Время шло своим чередом, и Норман осознавал это лишь по тому, как росла его дочь. Весна и осень, бесчисленные циклы природного обновления были для него настолько обыденными и привычными за долгие годы, что не вызывали никаких сравнительных впечатлений. Но его ребенок был единственным и неповторимым. Любое изменение в нем было не только новым опытом само по себе, но и сопоставляло настоящее с прошлым. Перемены, начавшие обозначать половые различия, стали для него настоящими потрясениями, потому что были неожиданными. В самой ранней младенческой поре одежда не имела особого значения; для его мужского взгляда пол терялся в детстве. Но мало-помалу появлялись крошечные изменения, установленные условностями. И с каждой такой переменой к сквайру Норману приходило все более глубокое осознание того, что его ребенок – женщина. Крошечная женщина, правда, требующая больше заботы, защиты и преданности, чем большая; но все же женщина. Милые маленькие повадки, нежные ласки, цепляния и держания детских ручек, лукавые улыбки, пыхтения и заигрывания были лишь уменьшенными повторениями давних ухаживаний. В конце концов, отец читает ту же книгу, в которой любовник нашел свои знания.

Поначалу, сквозь всю его любовь к дочери, чувствовалось некоторое неприятие ее пола. Его давняя надежда на сына слишком глубоко укоренилась, чтобы легко уступить место новому. Но когда пришло убеждение, а вместе с ним и привычка признавать это, наступило и некое смирение, которое является промежуточной ступенью к удовлетворению. Но он никогда, ни тогда, ни потом, до конца не утратил прежней веры в то, что Стивен – действительно сын. Если бы когда-либо возникло сомнение, воспоминание о глазах жены, о ее слабом голосе, о ее надежде и вере, когда она вкладывала младенца в его руки, не позволило бы ему укорениться. Эта вера окрасила всю его дальнейшую жизнь и сформировала его подход к воспитанию дочери. Если она должна была быть и его сыном, и его дочерью, она с самого начала должна была привыкнуть как к мальчишеским, так и к девичьим занятиям. Поскольку она была единственным ребенком, это было несложно осуществить. Будь у нее братья и сестры, вопросы, касающиеся ее пола, вскоре пришли бы к своему естественному уровню.

Однако нашелся человек, который решительно возражал против любого отклонения от общепринятых правил женского воспитания. Это была мисс Летиция Роули, которая со временем заняла место матери ребенка, насколько такое место вообще могло быть занято. Летиция Роули была молодой тетушкой сквайра Роули из Норвуда; младшей сестрой его отца и лет на шестнадцать старше его самого. Когда умерла вторая жена старого сквайра, Летиция, к тому времени признанная старой девой тридцати шести лет, взяла под свою опеку юную Маргарет. Когда Маргарет вышла замуж за сквайра Нормана, мисс Роули была вполне довольна; она знала Стивена Нормана всю свою жизнь. Хотя она и желала бы для своей любимицы жениха помоложе, она понимала, что трудно найти человека лучше или более подходящего по положению в обществе. К тому же она знала, что Маргарет любит его, а женщина, так и не познавшая счастья взаимной любви в своей жизни, находила удовольствие в романтике истинной любви, даже когда поклонник был человеком средних лет. Она путешествовала по Дальнему Востоку, когда до нее дошло запоздалое известие о смерти Маргарет. Вернувшись домой, она объявила о своем намерении заботиться о ребенке Маргарет так же, как заботилась о самой Маргарет. По нескольким причинам это нельзя было сделать таким же образом. Она была недостаточно стара, чтобы переехать жить в Норманстенд, не вызвав пересудов; а сквайр категорически отказался позволить своей дочери жить где-либо, кроме его собственного дома. Педагогический надзор, осуществляемый на таком расстоянии и так нерегулярно, не мог быть ни полным, ни точным.

Хотя Стивен была милым ребенком, она отличалась своенравием и очень рано проявила властный характер. Это доставляло тайное удовольствие ее отцу, который, никогда не забывая своей прежней идеи о том, что она и сын, и дочь, испытывал радость и гордость при каждом проявлении ее повелительной воли. Острый инстинкт детства, который рассуждает по-женски, а потому вдвойне эффективен в девочке, рано постиг возможности ее собственной воли. Она изучила длину шага своей няни, а затем и отца; и таким образом, зная границы возможного в достижении своих желаний, она сразу избегала неприятностей и научилась максимально использовать пространство в пределах своей досягаемости.

Не те, кто "просит луну с неба", продвигаются дальше или получают больше в нашем ограниченном мире. Милые манеры Стивен и неизменное хорошее настроение были постоянной радостью для ее отца; и когда он обнаружил, что, как правило, ее желания разумны, его желание уступать им стало привычкой.

Мисс Роули редко находила что-то конкретное, что можно было бы осудить. Именно она выбирала гувернанток и время от времени справлялась об успехах ребенка. Жалоб почти не было, потому что малышка обладала такой милой манерой проявлять привязанность и таким явным чувством оправданного доверия ко всем, кого встречала, что трудно было назвать какой-либо конкретный недостаток.

Но хотя все расставания сопровождались слезами искреннего сожаления и чрезвычайно удовлетворительными выплатами и рекомендациями, гувернантки сменялись с нерегулярной частотой.

Привязанность Стивен к своей "тетушке" никогда не страдала от этих перемен. Другие могли приходить и уходить, но эта связь оставалась неизменной. Маленькая ручка ребенка скользила в одну из сильных рук пожилой дамы или крепко сжимала ее палец. И тогда женщина, у которой никогда не было собственных детей, каждый раз снова чувствовала, словно детская рука сжимает ее сердце.

С отцом она была нежнее всего. И поскольку, казалось, ему нравилось, когда она делала что-то, напоминающее поведение маленького мальчика, привычка вести себя подобным образом незаметно укоренилась в ней.