Век необычайный

4,4
8 читателей оценили
256 печ. страниц
2017 год
16+
Оцените книгу
  1. Celine
    Оценил книгу

    Когда мне очень-очень понравилась книга, я порой с опаской пишу свой отзыв, потому что просто боюсь что не смогу отдать книге должное, не смогу выразить всю гамму эмоций от прочтения.
    Наверняка, большинство читателей ЛЛ читали хоть что-то их произведений Бориса Васильева, и я могу смело сказать, если вы еще не читали помимо его прозы эти мемуары писателя - это громадное упущение. Но даже если вы не знакомы с творчеством писателя, все равно эту книгу стоит прочитать и как великолепный образец прозы написанный потрясающе красивым языком, и как размышления человека думающего и сомневающегося. Вот чем больше живу, тем больше ценю в людях эти качества, не застрять среди вколоченных тебе в детстве догм, а смотреть вокруг, думать, размышлять и сомневаться. Вот и пишет Васильев о том, как они в детстве-юности радостно маршировали на сталинских парадах, ура-словословили, но тем не менее некоторые продолжали жить в соответствии не с лозунгами, а со своими собственными нравственными ориентирами. И нет ничего зазорного в том, чтобы переосмыслить свои прошлые действия и убеждения, в этом и отличие человека от обезьяны.

    Всех преступлений против собственного народа, совершенных советскими специалистами, перечислить невозможно. И говорю я о них для того лишь, чтобы виден был черный фон времени, в котором росло наше поколение.
    Мы вырастали в атмосфере команд. Все было подчинено командам, и все команды проводились в жизнь. Мы маршировали, выкрикивая лозунги, к обозначенной вождями цели. Целей было много, и вождей тоже много. Был Верховный Вождь товарищ Сталин, был вождь тяжелой промышленности тов. Орджоникидзе, вождь транспорта тов. Каганович, вождь внешней и внутренней торговли тов. Микоян и т.д. Мы носили их портреты на демонстрациях и восторженно кричали «Ура!».
    Послушная масса должна была иметь не только друзей, но и врагов. Друзьями были трудящиеся всего мира, а враги строго делились на две части – на врагов внешних и врагов внутренних. Последних время от времени разоблачали, и мы ходили по улицам с лозунгами «Смерть!». Смерть троцкистам, бухаринцам, зиновьевцам – далее по списку – не только до суда, но и задолго до следствия, поскольку газеты натравливали нас на очередных врагов сразу же после их арестов. Мы были детьми Гражданской войны, а она продолжалась вплоть до Великой Отечественной. Уничтожалось крестьянство, купечество, дворянство и разночинная интеллигенция вместе с религиями всех конфессий. И в этой гражданской войне – негромкой, ползучей – мое поколение принимало самое активное участие.
    Мы искупили свой невольный грех перед нашим народом. Это на наших телах забуксовали танки Клейста и Гудериана.

    Борис Васильев много времени посвятил в книге описывая свою семью (что вполне типично для мемуарной прозы), и биографические факты из жизни родственников перемежаются с его философскими размышлениями обо всем - образовании, семье, государстве, литературе. И написано все таким хрустальным языком, что мне приходилось периодически откладывать книгу, чтобы прийти в себя.
    Кстати, биография семьи писателя не вполне обычная, и лишний раз доказывает, что жизнь может придумать такие сюжеты, что ни одному писателю и присниться не сможет. Например, бабушка писателя была падчерицей дедушки. Непонятно? Дедушка влюбился в несовершеннолетнюю дочь своей жены, и она родила от него ребенка. А потом еще одного. (Кстати, в таких случаях ребенка записывали не на родного, а на крестного отца). Потом несколько раз сбегала с любовниками, возвращалась, и муж-отчим ее принимал обратно. А в перерывах между побегами детей воспитывала та первая жена. А когда первая жена умерла, мужчина обвенчался со своей несовершеннолетней возлюбленной, и она потом родила еще двоих, уже законных детей (так получилось, что на четверых детей от одного матери и отца было 3 разных отчества), перед тем как сбежала еще раз.
    Да, Набоков со своей Лолитой выглядит бледновато на фоне такой истории, согласитесь?
    Борис Васильев принадлежит к тому самому поколению опаленному войной, как и его герои в "Завтра была война" он на момент начала войны закончил 10-й класс. Кстати, пишет он и о той потрясающей лжи советской историографии, когда потом пытались замылить момент, и представить, что до нападения о войне никто и подумать не мог, не подозревал и не готовился, что были заняты исключительно мирным собиранием ромашек.
    А для мальчишек 16-17 лет что такое война? Можно ли удивляться, что представляли они себе ее как веселое приключение, и на слова директора школы о начале войны закричали "Ура"? Вот только из тех мальчишек, кричавших "Ура" на школьном крыльце остался в живых только Борька Васильев...
    Очень примечательна и интересна история, как Васильев попал на фронт. Среди наспех собранных комсомольцев-добровольцев его отправляют, нет, не на сам фронт, а из фронтовых областей помогать эвакуировать "партийное имущество и архивы" (вот какие приоритеты были у власти, не людей спасать, а бумажки и барахло). И попадают необстрелянные пацаны в окружение, а потом долго неделями выбираются из окружения. Весь этот период описан очень просто и жизненно, нет у Васильева никакого пафоса и позерства. Кстати, в тексте есть пометка, что автор даже выкинул из рукописи десяток страниц, так как понял что описывается все по кругу - "шли-пробирались-затаились", а основные чувства окруженцев были голод и желание поспать:

    Вот это и есть окружение. Блуждание по лесам и болотам с риском попасть под внезапный огонь противника или угодить в плен. Это - голод, голод и - еще раз - голод, потому что ты без связи, без поддержки, без медицинской помощи, наконец, и любая рана может оказаться для тебя смертельной. А еще это усталость и чувство обреченности, это - сон урывками, когда спишь-то вполуха и вполглаза.

    А после окружения был фильтрационный лагерь, потом несколько военных школ. Вот учит он курсантов тому, что

    нельзя хранить взрыватели в нагрудных карманах, нельзя пить перед боем – ни глотка! – если они хотят остаться в живых и что в атаке нельзя расходовать всю обойму, поскольку на перезарядку времени не будет, а с немцем в рукопашную один на один может пойти только ненормальный.
    – Это понятно! – гоготали мои мужики. – Они, поди, не одной картошечкой с детства кормлены.
    И еще я вскоре начал писать рапорты с просьбой отправить меня на фронт. Причина была простой, как арбуз: я доходил на третьей норме, половину которой крали старательные интенданты.

    Сколько военной правды неприкрытой лозунгами и пропагандой в этом эпизоде! Кстати, потом за это Васильев и огреб, его обвинили в том, что он "разводит панические настроения, и порочит советского солдата". Ну если кому непонятно, то усмотрели в этом утверждение, что дескать, наш солдат фрица в рукопашке не одолеет... Эх, тут мне и Николай Никулин вспомнился, скажет кто-то в сердцах, зачем бросать без толку людей рота за ротой на укрепленную высоту, а потом особист в дело пишет "при всех усомнился в нашей победе".
    Еще одна параллель с ранее читанным, размышления Васильева об увиденном и услышанном на войне напомнили мне еще одного замечательного писателя Слепухина, где его герой размышляет о нравственной убыточности войны для нации. Любой войны, пусть она хоть десять раз справедливая и освободительная.
    О непосредственно литературном творчестве Васильев пишет не так много. Кстати, именно с предлогом "желание заняться литературной деятельностью" он ушел из армии в 1954, и откровенно пишет, что сначала даже не понимал и не подозревал, как писать, и что потом делать. По отрывкам можно понять, что не был (а у кого был кроме откровенных лизоблюдов) его творческий путь простым, было все "внимание" государства, и его забота о том, чтобы из под пера писателей выходили только идеологически правильные произведения. Вот и его прекрасная повесть "Завтра была война" пролежала на полке много лет, и вышла только в перестроечные времена.
    Книга небольшая (300 с чем то страниц на планшете), но сколько же она вызывает эмоций и переживаний. И очень хотелось бы читать еще и еще, но писатель предпочел оставить ее как бы немного недописанной и незавершенной...

  2. Medulla
    Оценил книгу

    Даже спустя несколько дней после прочтения книги, у меня ощущение такое, знаете, как детстве – когда тебя поругают ни за что, чаще всего за чужие проделки, ты наплачешься горько и сильно от обиды, а потом ещё долго-долго всхлипываешь, и на сердце очень тяжело, именно от незаслуженного наказания. Вот у меня сейчас абсолютно такое же состояние. Я не знаю как реагировать на эту книгу, потому что в ней для меня оказалось огромное количество непонятного, внутренне непонятного, что разделило для меня Бориса Васильева на прозаика, которого я бесконечно люблю и уважаю, и на человека, некоторые мысли которого я отторгла, как абсолютно не близкие мне. Удивительно, но такое случилось впервые и, наверное, я права в своем нежелании читать автобиографии авторов, не хочу ничего знать, кроме их произведений, но не могу - всё равно читаю. Но давайте по порядку.

    Дальше очень много размышлений

    Понравилось. Из того, что очень понравилось – стиль автобиографии: не линейный, а со вставками философских рассуждений, воспоминаний, размышлений о культуре и о России, об офицерстве и об армии. Это очень здорово, потому что возникает ощущение живого разговора с автором, ведь в жизни любой разговор начинает ветвиться – одна тема тянет за собой другую и так далее. Нет ощущения академичности и занудства, есть ощущение именно разговора. Ну, как, к примеру не ответвиться к Льву Николаевичу Толстому, когда речь зашла о матери Бориса Васильева? Вы знали, что её дядя Василий Иванович Алексеев тот самый американец – друг и последователь философии Льва Николаевича Толстого? Поэтому Васильев на страницах своей биографии рассуждает о философии Толстого, принимая её и в какой-то степени, наверное, следуя ей. А история женитьбы его деда по материнской линии, ну чем не ''Лолита'' Набокова! Но описана блестяще, без пошлости, а как история двух жизней. И наконец-то, наконец-то в словах Бориса Львовича я нашла и подтверждение своим размышлениям о том, что культура и интеллигентность не равно образование, не равно двум или трем дипломам, а есть огромный пласт, состояший из исторической памяти, из понимания прав человека, воспитания, личностного роста, нравственности, ответственности перед государством в общем и перед родными в частности (ах, как же это не совпадает с новейшими тенденциями, что никто никому и ничего не должен), но лучше об это сказал сам Борис Васильев. И я согласна с каждым словом.
    Прекрасно Васильев пишет о том самом счастье, которое можно испытать только в детстве – счастье бытия, когда собирать и есть кисловатый пузатый крыжовник, слышать как падают яблоки в саду и после дождя находить их крепкие холодные в траве, ездить с отцом на велосипеде в соседние деревни – есть простота и безмятежность детского бытия . И это прекрасно!
    Хороши размышления об офицерстве, о том, что сама школа образования и воспитания офицерского состава после 17-го года ушла в небытие, школа быстрой подготовки офицерского состава во время Великой Отечественной в какой-то степени постепенно начала поднимать офицеров к высокой планке. Единственное, с чем я категорически не согласна, так это с тем, что дедовщина появилась только в СССР, а в царской армии никогда не было, ибо офицеры все были сплошь интеллигентными, белыми и пушистыми. Никогда. Была дедовщина и до 17-го года. Достаточно хотя бы прочесть ''На переломе'' Куприна, чтобы эта иллюзия белости и пушистости развеялась, как дым.

    Не понравилось. Теперь я постепенно перехожу к тому, что категорически не понравилось, даже вызвало отторжение и неприятие. Как же много и с придыханием говорит Васильев об интеллигенции, что только русские интеллигенты и дворяне радели за Отечество, чувствовали ответственность и боль за страну, ибо были образованы, со снисхождением относится к крестьянству, а описывая СССР вообще с ненавистью о том, что победила крестьянская психология дворянскую культуру, которая и есть истинная культура России. Дворянская культура - настоящая культура России? Помилуйте, с чего бы это? А куда делась православная культура крестьянского быта? Исконно русская, смею напомнить, ибо дворянская культура это калькирование с западной культуры и пошла она с того времени, как Петр I окно прорубил. А истинная русская культура – это фольклор, это православие, это крестьянство, это корни. И носителями этой культуры и были крестьяне, а не дворяне. Давайте вспомним, кто Солнцу русской поэзии пел песни и рассказывал сказки, которые потом обрабатывались литературно? Правильно – няня, простая крестьянка. Поэтому я была не просто удивлена таким заявлением Васильева, а ошеломлена. И ведь трагедия-то 17-го года была в том, что сломаны оказались все традиции русской культуры: дворянской, крестьянской, купеческой – всё было сломано. Какое количество крестьян, работающих от зари до зари, было расстреляно или пошло по этапу! Какое количество крестьянских хозяйств было стерто с лица земли за нежелание вступать в колхозы! Это же уму просто непостижимо! Было разрушено всё во всем. Я не понимаю откуда в Васильеве это дворянское высокомерие проснулось? Неужели развратничающий князь, спускающий деньги на карты, вино и девок, любит Россию больше, нежели честно пашущий землю простой мужик, хоть и не говорящий по-французски и не умеющий читать и писать? Неужели?
    Почему настолько неадекватно оценено время перед революцией, когда верхи не могли, а низы не хотели, когда дворянство так противилось всеобщему образованию, спускало деньги на разврат, рабочие пили до озверения – всё это было и преобразования были нужны, необходимы! Другое дело, что не такими методами, не такой кровью, не разрушением.
    Покоробили слова о Чехове, будто бы он сам был мещанином из Таганрога, сам хотел стать интеллигентом, завидовал настоящим интеллигентам и поэтому в своих произведениях выводил такую вялую и никчемную интеллигенцию – из зависти-с.
    И вот это дворянство вкупе с интеллигентностью прет из всех щелей. И ведь удивительно, но в самом начале книги он же сам пишет о том, что не образование делает человека культурным и интеллигентным, а многие составляющие. И я сразу вспоминаю статью Д.С.Лихачева об интеллигенции, где он пишет о крестьянах русского севера, которые были по-настоящему интеллигентны, потому что сохранили свою культуру быта, свою историю, помнили много древних песен и сказок и, главное, были необыкновенно трудолюбивы и добры.
    Человек, который во времена СССР издавался, по его книгам ставили спектакли и снимали фильмы, который будучи в составе Союза писателей выезжал за границу (и не в соцстраны, а в капстраны), писал патриотические книги, а сейчас настолько грубо пишет о том времени. Я понимаю, что, возможно, боялся тогда, но зачем сейчас писать вот так?... Это оказалось такой ложкой дегтя, что я до сих пор пребываю в состоянии глубочайшего недоумения. Почему же не взято во внимание, что наша история это череда закольцованных событий, которые повторяются из века в век, ничему нас не уча. В том числе и тирания, культ личности. Иван Грозный, Петр Первый, Екатерина II, Сталин – это лишь единицы имен, самые громкие. Закольцованы.
    Военный период я не берусь оценивать – права морального не имею.
    Но книга оставила в общем скорее негативный оттенок, чем положительный. Но, тем не менее, ставлю четыре звезды за то, что Васильев имел полное право написать свою автобиографию именно так и не мне судить. Но осадок остался, увы.

  3. iandmybrain
    Оценил книгу

    А голоса ложатся как колосья,
    и не собрать для деток урожай.
    Российская судьба – чересполосье,
    люби его, сынок, и уважай…
    Владимир Леви

    (Именно эти строки крутились у меня в голове, пока я читала книгу воспоминаний Бориса Васильева. Я даже специально заглянула в словарь Ожегова. Метафора оказалась подходящей, правда, чересполосье – авторский неологизм, есть чересполосица.
    Чересполосица – 1. Расположение земельных участков одного хозяйства полосами вперемежку с чужими участками. 2. Беспорядочно перемежающиеся действия, изложение).

    Вообще-то я собиралась начать знакомство с творчеством Бориса Васильева с романа Отрицание отрицания либо с Картёжник и бретёр, игрок и дуэлянт (из саги об Олексиных), но увидела книгу воспоминаний под названием "Век необычайный" и поняла: вот с чего мне следует начать. Двадцатый век - моя больная тема. Не любимая (их множество), а именно больная. Я позднее дитя двадцатого столетия, но оно – как и родной город – всегда и везде со мной.
    Я очень люблю читать воспоминания. Особенно близки мне те книги, где не только и не столько события, сколько размышления о прожитой жизни, о людях и эпохе, книги, в которых автор говорит о самом важном. Борис Львович рассказал мне и о своём отношении к советской власти (в этом мы единомышленники, что особенно для меня важно), и о судьбах своей семьи, и о детстве, и о войне, и о любви, и о творчестве – обо всём том, что составляет его внутренний мир. Поделился всем этим, всколыхнув мир мой собственный. И то чёрные вихри кружили в моей грудной клетке, то её наполняли неотделимые друг от друга величайшая радость и сильнейшая боль.
    Как и Борис Львович, я не буду писать по порядку. Пусть отзыв мой тоже будет чересполосицей.
    Одна из моих любимых цитат из этой книги повествует о том, как надо рассказывать истории. Она великолепна в целом, но есть в ней слова, которые мне особенно дороги: «К чёрту правдивое человекоподобие - да здравствует сказочная человечность». Воистину достойное творческое кредо. О творческой судьбе своей Борис Львович рассказывал в третьей части. О том, как понял, что хочет писать. О том, как долго шел к пониманию – что именно хочет писать. Как работал над собой. Издательская судьба – это вообще отдельная тема. У меня на неё профессиональная стойка. И грустно стало, когда я узнала, что повесть «Не стреляйте белых лебедей» пострадала от невнимательности корректора, который не убрал из заголовка предлог «в». И теперь в разных изданиях название то авторское, то с ошибкой, которую никто не замечает (* кто бы в профиле автора это дело исправил). Ну, и цензура, конечно, - куда же в те времена без неё (да и сейчас вот эта цитата, допустим, имеет смысл и большое значение).
    Очень близко мне то, как Борис Львович относится к судьбам своей семьи, к своим корням, к истории родной страны. Так получилось, что для меня всё это тоже важно. Я очень люблю и своих родных (и тех, кого не успела узнать, тоже), и свою страну (без пафоса, без парадного патриотизма, такую, какая она есть. Жестокую, безжалостную, с чёрными дырами и рваными ранами, которые принято припудривать, потому что видеть их страшно). Из всей младшей ветви нашего рода я, наверное, единственная, кто знает и интересуется… Кто помнит и кому из-за этого больно. Я ни в коем случае не хвалюсь и не осуждаю: каждый выбирает по себе. Просто не могу представить свою жизнь без этих теней за спиной. Таков выбор мой.
    Поэтому многие размышления Бориса Львовича упали на благодатную и подготовленную почву.
    Понятна, хотя и не нова для меня мысль Бориса Львовича о том, что само понятие культуры в России потеряно (возможно, навсегда). Здесь возникает параллель с книгой Бенедикта Сарнова Случай Зощенко. Пришествие капитана Лебядкина . Сразу захотелось перечитать.
    И бальзамом на сердце слова Бориса Львовича о войне. Дело в том, что лично я осуждаю героизацию людей, попавших в безвыходное положение. Осуждаю превращение трагедии в нечто пафосно-победное. Мой дедушка терпеть не мог советские фильмы о войне (он прошёл всю ВОВ и имел на это полное право). Он говорил: «Это всё ерунда. Война – это грязь». Борис Львович пишет о том же самом. И я вновь убеждаюсь: главное цена победы, а не сам факт. И читая о войне, сочувствую людям, а не благоговею перед сверхчеловеками, как это принято. Мой дедушка (его награды в его могиле, и только он сам знал, чего они ему стоили) был человеком (непростым и неоднозначным, как и все нормальные люди).
    В этой книге много горьких мыслей и событий, но много и радости, а какая любовь! Это одна из лучших книг воспоминаний, что я читала. И что-то мне подсказывает, что всех своих эмоций, всех мыслей (в том числе и самых важных) мне всё равно не передать. Так что лучше буду закругляться.
    Вернусь к началу, раз уж непоследовательно пишу. У книги этой замечательный эпиграф – строки Николая Глазкова:
    Я на мир взираю из-под столика.
    Век двадцатый, век необычайный.
    Чем он интересней для историка,
    Тем для современника печальней.

    По смыслу можно было бы подставить век любой. Там где эпоха – сломанные судьбы. И очень хочется, чтобы, когда наш новый век станет эпохой, историк зазевал и заскучал. Правда, уже первые десятилетия показывают, что не бывать такому… Мечтать не вредно, как говорится, но правда такова.
    А я стою и машу вслед бричке, на которой лежит счастливый человек. Он едет с ярмарки. Машу и смахиваю слёзы. Мне радостно и грустно одновременно. Но на самом деле-то я не прощаюсь. С творчеством Бориса Львовича я знакомство лишь начинаю… И предвкушаю. И знаю, что это моё.
    П.С. Очень нравится фотография на обложке. Очень.

  1. Знаете, что я понял за этот парижский сорокаднев? Я понял, что не смог бы там жить. Не смог… Они ведь каждый сантим считают!.. И столько
    2 февраля 2019
  2. Альберт Львович мягко, терпеливо и по возможности доходчиво раскладывал мне все по полочкам, но всеми силами избегал споров. Он вообще их не любил, а я в те времена был особенно задиристым спорщиком, что, впрочем, свойственно всем самонадеянным невеждам. С помощью Альберта Львовича я кое-как разобрался не в самой философии, разумеется, но в некой философской иерархии, что ли.
    1 февраля 2019
  3. Воспитывает только семья, и более никто, даже церковь не может претендовать на роль воспитателя. По той простой причине, что воспитание личности заканчивается в возрасте пяти-шести лет, после
    21 января 2019