Воздушный стрелок

Я познакомился с Витькой Ганжа случайно. Нет, сначала я встретил его жену.

Это была лекция о международном положении, которую меня попросили прочитать среднему медперсоналу Свердловского района. Весна пришла в город, и зал, наполненный до отказа, выглядел так, будто в нём проходил кастинг девушек для модельного бизнеса. Я даже представить себе не мог, что столько прелестных медсестёр и фельдшериц трудится только в одном районе моего города.

Соответственно погоде большая часть моих слушательниц была в лёгких платьях, блузках или сарафанах, но и среди этого цветника выделялась девушка в первом ряду, сидевшая прямо напротив меня. Она была почти одета или, наоборот, не до конца обнажена. Легчайшие одежды, ничего не скрывая, лишь подчёркивали сверкающую белизну кожи её шеи и рук, точёную форму ног, высокую крепкую грудь и ослепительные полушария плеч. Она сидела, утонув в кресле, и от этого я, когда взглядом проходил по рядам, каждый раз натыкался на вызывающе открытые бёдра. Похоже, девчонка шалила или насмехалась надо мной.

Один раз мне удалось поймать её взгляд. В огромных серых глазищах сверкали звёзды такой величины, что я даже подумал о ведьме из сказок.

«Ну, – решил я про себя, – ты от меня не уйдёшь!»

Зал был очень внимателен и пластичен, и я не заметил, как пролетели два часа лекции. Ещё не смолкли аплодисменты, а я уже спрыгнул со сцены и направился к шалунье с первого ряда. Она грациозно поднялась и, сделав короткий шажок в проход, встретила меня лёгкой усмешкой.

– Совсем недавно, – сказал я, уверенный в своих способностях и знании женщин, – вас сожгли бы на площади только из-за цвета и лучистости ваших глаз.

– Так вы жалеете, что инквизиция потеряла власть, – ответила она, уже открыто потешаясь надо мной, – а с ней настоящие мужчины исчезли или обмельчали до предела?

– Напротив, я готов устроить вам аутодафе в Италии, на площади Цветов.

– Ваше умение говорить я уже оценила, – в её голосе зазвучал мой приговор. Тонкая рука с длинными пальцами, увенчанными алыми ноготками, поднялась и, чуть не дотянувшись до моей щеки, опустилась. – Лена Ганжа, всего остального не говорю, потому что уверена в ваших способностях. Вопрос только в желании.

Она обошла меня так, что я заметил это лишь через миг, обнаружив девушку идущей к двери. Сзади шалунья была просто ослепительно хороша.

«Нет, – сказал я себе, – надо сейчас же идти к организатору лекции и выяснить всё об этой обольстительнице. Но, с другой стороны, знать много – скучно, поэтому оставим поиск девушки до пятницы».

На следующий день мы вылетели с моим замом Толиком Огородниковым в командировку. Бесконечные лекции, сменяемые посиделками с местным начальством и преодолением горного бездорожья, – всё было утомительно и на некоторое время отодвинуло мои задумки. Только к пятнице, завершив цикл поездок по местным сёлам и предприятиям, мы собрались лететь домой.

Как ни странно, рассмотрев моё грозное удостоверение, старший кассир ответила, что билетов на ближайшие три дня нет. Так же отреагировал и главный диспетчер. Все мои попытки вразумить его с кивками в сторону правительственных постановлений натыкались лишь на один ответ: «Самолётов нет, завтра ожидается непогода, и все хотят лететь». Он даже не предлагал снять кого-нибудь с рейса, что иногда делали его коллеги, увидев мои документы.

– Оставь его. – Огородников отвёл меня в сторону. – Пойду, гляну на экипаж, может, знакомого найду. Если сегодня не улетим, застрянем тут до второго пришествия. – Он кивнул в сторону гор. – Смотри, тучи закрывают перевал. Тут это бывает надолго.

Он ушёл. Крохотный аэровокзал, больше напоминавший сельский дом, переделанный под общественные нужды, вызывал во мне отвращение. Я вышел наружу. Бесконечная голубизна озера, опрокинутая в громадную чашу, которую обрамляли сверкающие под солнцем горные вершины, вселяла трепет. Солнце стояло в зените, и было больно смотреть на мириады его отблесков, игравших в пятнашки с барашками волн. Запад, куда нам надо было лететь, медленно темнел, и от этого необратимого, как казалось, движения небо дышало чем-то угрожающим. Но я вдруг успокоился.

«Вызову машину, – решил я, – вернёмся в гостиницу и продолжим наш тур, совместив приятное с полезным».

– Шеф, – Толик прервал мои тяжкие размышления, – идём, карета, то бишь ковёр-самолёт, подана. Там командиром экипажа мой старый приятель Седой. Он когда-то начинал у меня вторым, он теперь не только посадит нас на королевские места, но и быстро, без пыли доставит до дома. Только надо сходить в ресторан, прихватим бутылочку коньяку для оживления полёта и воспоминаний.

До того как прийти к нам, Огородников летал в столичном авиаотряде командиром корабля, но как-то попался с запахом спиртного начальству, проверявшему резерв лётного состава, и был отправлен на пенсию. Свой срок Толик вылетал и в тридцать семь лет получал приличную по обычным меркам пенсию, но сидеть дома не мог. Так этот рослый, добродушный увалень и оказался в моей группе. Лектором он был средним, но слушательницы, очарованные шириной его плеч и ростом, млели, и я часто брал его с собой в поездки по республике. Кроме того, он хороший человек, и находиться с ним часами в одной машине было приятно.

Крохотная чистая комнатка, которая гордо именовалась «рестораном», пустовала. На трёх столиках тосковали яркие искусственные цветы. Они выглядели нелепо и жалко по сравнению с огромным голубым небом и бездонной синевой озера, глядевшими в оба окна. Женщина неопределённого возраста в цветастом открытом платье и белом с кружевами переднике понимающе взглянула на нас и потянулась к бутылке водки, стоявшей в стеклянной витрине. Я отрицательно покачал головой. Она подняла бровь:

– Нам бутылочку коньяка, – Толик поспешил ей на помощь.

– И пару-тройку бутербродов, – добавил я, но мой зам возразил:

– Тут лёту ровно сорок пять минут, мы обойдёмся одним лимоном, а водичкой нас бортпроводницы напоят.

Я пожал плечами. Ему было видней.

Едва мы вышли из ресторана, как наткнулись на высокую, стройную стюардессу. Сначала она улыбнулась Толику, потом обратила внимание на меня.

– Командир просил меня проводить вас на борт нашего корабля, – голос девушки был чист, а серые глаза лучились добротой.

– И как называется ваша бригантина? – пошутил я. – И надёжен ли парус?

– Каравелла, – девушка чуть усмехнулась. – Вы чуточку ошиблись с классом корабля. Наш Ан-24 сработан на совесть и уже загрузился, только вас и ждём.

Она кивнула в сторону лётного поля, и мы двинулись за ней. Её движения были отточены, пластичны. Трап уже был пуст, но нас ждала вторая бортпроводница. Остроглазая, похожая на школьницу девушка заученно улыбнулась и представилась:

– Катя.

Салон самолёта окатил нас волной запахов. Было жарко, и пассажиры обильно потели. Наша провожатая усадила нас на задние сиденья и снова улыбнулась:

– Чуть позже я принесу вам минералки, а пока могу только разделить ваши страдания. Прохлада придёт, когда мы поднимемся в воздух.

Когда девушка отошла, я вопросительно посмотрел на своего зама. Он пожал плечами.

– Ты же видишь – она меня знает, хотя я её не помню. Да оно и понятно: в отряде столько девиц, что всех и не упомнишь. Но если ты хочешь, то и сам можешь попробовать познакомиться с ней поближе. Большая часть наших стюардесс – свободные женщины, и если чего захотят, то разрешения ни у кого спрашивать не станут. Но в полёте, – скуластое лицо Огородникова вдруг расплылось в широкой улыбке, – совратить чужую женщину может только один человек – Витя Ганжа. Он летал у меня вторым пилотом на Москву, и в каждом рейсе находилась красавица, которая не могла ему отказать. У него просто сокрушительное обаяние, укладывающее на спину любые крепости.

Я усмехнулся:

– Очередные лётные байки?

– Клянусь, – Толик стал серьёзным, – сам был свидетелем его побед. Мы даже придумали Ганже кличку: «Воздушный стрелок».

Моторы самолёта с натужным рёвом вытянули нас на взлётную полосу.

– Пристегните ремни, – стюардесса склонилась ко мне, обдав тяжёлым ароматом духов.

– С Катей мы уже знакомы, а как вас зовут?

– Наташа. – В её голосе прозвучало что-то, заставившее и Толика всем телом повернуться к проходу.

Девушка отошла, а мой зам склонился ко мне и громко прошептал:

– Начальник, дерзай. Похоже, что у тебя в этом гарнизоне уже нашёлся сочувствующий.

– С чего ты взял? Не замечал за тобой способности читать или внушать мысли.

– А я думал, что ты хорошо разбираешься в женщинах…

Самолёт вырулил на место старта, напрягся и, разбежавшись, прыгнул в небо. Я привычно откинулся на спинку кресла и задремал.

Из освежающего сна меня вырвало странное дребезжание. Почти в тот же миг я почувствовал сильную дрожь за спиной. Задняя переборка самолёта билась в истерике, заставляя так вибрировать спинку моего сиденья, что тряска передавалась всему телу.

– Толик?! – я повернулся к Огородникову и замер, увидев его сосредоточенный взгляд. Мой зам, не отрываясь, смотрел в иллюминатор. Очерченная белым пластиком бездонная синева исчезла, сменившись на тревожно чернеющую густую тучу. В следующую секунду я понял, что не смена цвета неба заворожила моего товарища, а остановившаяся лопасть двигателя.

– Правый мотор вырубился, – ответил Огородников на мой немой вопрос. – Мы уже минут десять идём на одном двигателе.

Я невольно выглянул в салон. Катя, стремительно стуча каблучками, пробежала вперёд. Дверца пилотской кабины открылась и беззвучно проглотила девушку. Наташа сидела в кресле, отделённая от меня узким проходом. Её синий форменный китель туго обтягивал ремень безопасности, а на лице застыла отрешённость. Юбка была оттянута краем брезентовой ленты вверх, высоко обнажив правое бедро, но девушка, похоже, этого даже не замечала.

– Я вспомнил её, – вдруг проговорил Толик. – Её муж сейчас летит у Седого вторым пилотом, и в этот момент Катя хочет быть рядом с ним.

Последние слова дышали чем-то похожим на безысходность.

– Толик?!

– Палка стоит, – он говорил, размышляя вслух, – это ещё полбеды, но мы, как ошалелый бык, прём прямо в грозу и не видим этого! Что там с Седым?!

Пот согрел мой лоб.

– А вернуться?

Огородников взглянул на часы.

– Теперь всё равно.

Я снова выглянул в салон, и в этот раз мне показалось, что я вижу перед собой не живых людей, а манекены. Никто из пассажиров не шевелился и, как мне казалось, не дышал. Стюардесса ничем не отличалась от всех остальных. Холод пробежал по моей груди, и дрожь тела почти погасила скачку корпуса самолёта.

– Где там наш коньяк? – едва сдерживая волнение, спросил я. – Самое время выпить. Пилотам купим на месте. Слава богу, в аэрофлотском ресторане всегда есть армянский коньяк.

Мой зам почему-то вздохнул, посмотрел в оконце и только затем потянулся к своему портфелю.

Самолёт стал рывками проваливаться вниз, потом так же, задыхаясь и вздрагивая всем телом, поднялся. Резкий удар чуть не ослепил меня, и только через миг я понял, что это был разряд молнии.

– Толик?! – мне показалось, что я прошептал, но Огородников повернулся ко мне и закричал, предварительно выругавшись:

– У него или локатор сдох, или вообще всё вырубилось! Седой идёт прямо в центр грозы. Эта прелесть километров на пять не дотянулась до нас, но следующая может и достать.

Толик перегнулся через мои колени и позвал по имени стюардессу, но она не отреагировала. Тяжёлая ладонь моего зама хлопнула меня по колену:

– Спроси у неё стаканы и нож для лимона, не грызть же его по очереди.

Этот стремительный переход от мата и крика к посуде и закуске некоторым образом взбодрил меня, и я понял, что снова могу дышать. Самолёт скакал, как машина по колдобинам, но продолжал полёт, и я наклонился через проход к девушке:

– Наташа, дайте нам пару стаканов и нож для лимона.

Она, похоже, не слышала меня и на повторный вопрос тоже не отреагировала. Тогда я осторожно тронул стюардессу за колено. Девушка не шевельнулась. Высоко открытое белое бедро выделялось из полумрака салона как нечто нереальное, и я положил ладонь на прелестную возвышенность. Холод кожи и внутренняя дрожь выстудили мою руку, но Наташа и в этот раз не открыла глаз и не повернулась в мою сторону. Тогда я просто похлопал её по бедру. Девичья головка медленно оторвалась от подголовника и повернулась ко мне. Место серых глубоких глаз занимали два чёрных провала. Мне показалось, что в них не жил даже страх – это было что-то окаменевшее, неживое.

– Стаканы?..

Она кивнула в сторону отсека, отделённого занавеской, и снова, закрыв глаза, откинулась в кресло.

Я встал и чуть не упал из-за того, что пол в салоне вдруг резко ушёл из-под ног. Держась рукой за изголовье двух кресел, я медленно втиснулся в отсек стюардесс. Под правой ладонью оказался поручень, в который я тут же вцепился.

Пластиковая посуда была в верхнем шкафчике. Нож лежал рядом. Как я порезал лимон, объяснить не могу, но ухитрился не только разделать цитрус, но и, не растеряв ничего, вернуться на своё место.

Огородников протянул мне руку, и я понял, что он уже попробовал коньяк. Толик, не мелочась, наполнил нашу посуду, но я, прежде чем выпить, вопросительно посмотрел на своего товарища и кивнул в сторону стюардессы.

– Нет, – ответил он, – ты можешь сейчас делать с ней, что хочешь, она этого даже не поймёт, как и не сможет ничего проглотить.

Мы молча, но не спеша пили спиртное, и что это был армянский коньяк, я понял только после второй порции. Самолёт трясся и скакал, пытаясь уклониться от последнего поцелуя судьбы, а мы просто пили спиртное и сосали дольки лимона. Это не было ни храбростью, ни бравадой – скорее всего, сработала привычка на людях держать себя в руках. Хотя могло быть и то, что мы, каждый сам по себе, таким образом прятали головы в песок и пытались сделать вид, что ничего особенного не происходит. До сих пор, вспоминая тот случай, я тешу себя одним – мы не бились в истерике и не молились от страха, выпрашивая у Создателя пару лишних дней жизни.

Вдруг вокруг посветлело.

– Всё, – в этот раз голос Толика звучал бодрее, – похоже, что мы вышли из грозы. И что это я так перепугался и перестал соображать? Седой не мог ни уклониться, ни уйти на другой горизонт: тут же горы, и одна дорога через перевал!

Кто-то тронул меня за плечо. Я резко обернулся. Это была Наташа.

– Как вы? – её голос едва пробился сквозь дребезжанье переборок. Девичьи глаза снова были серыми, чистыми и безразличными. Она говорила со мной, но смотрела сквозь.

– Живы, – ответил я. – Коньяку глоток хотите?

– Мне нельзя, я на работе, – ответила девушка и, держась за спинки кресел, медленно пошла по салону.

Она наклонялась к пассажирам и, как мне показалось, по самолёту шла весна, оживлявшая землю, которая заледенела за зиму от стужи и страха. В лицо неожиданно ударил солнечный луч, и мы врезались в голубое небо. Это было так стремительно и ошеломляюще, что я невольно вскрикнул, и ответом мне было громкое «Ура!» всего салона. Гроза исчезла за спиной, как сорванный ураганом плащ.

– Слава богу, – проговорил, вздыхая, Огородников, – шоссейная дорога тут прямая, и можно спокойно приземлиться.

Я невольно взглянул в иллюминатор и увидел по-прежнему неподвижный винт. От снова охватившего меня волнения я протянул руку к бутылке и встряхнул её.

– И коньяк кончился.

Огородников внимательно осмотрел оживающий салон и усмехнулся:

– В аэропорту всегда есть «Арарат». Нам бы только сесть нормально.

Приземлились мы нормально, в одно касание. Когда открылась дверь пилотской кабины, я увидел невысокого крепыша с грубым, словно рубленным топором лицом. Его лобастую голову венчала непокорная грива седых волос. Следом вышли ещё два пилота и стюардесса Катя с сильно заплаканным лицом. Седой прошёл мимо нас, приветственно кивнув. Мы двинулись следом за экипажем.