Вдруг что-то сверкнуло – или мне только показалось, – и я увидел неземное существо. Два ослепительных крыла и узкий треугольный глаз заворожили меня, и только через минуту или две – хотя мог бы пройти и час – я понял, что вижу перед собой хозяйку. Теперь она была одета в тёмно-синее платье из тонкой шерсти с узким глубоким вырезом, опускавшимся чуть ниже груди. То, что показалось мне в первый миг крыльями, было двумя белыми руками, обнажёнными до плеч. Высокий ворот платья обрамляло тесное ожерелье, сверкавшее капельками крохотных бриллиантов. Платье было облегающим, но опускалось много ниже колен. Женщина шагнула вперёд, и у меня чуть не выскочило сердце от вида ноги, обнажённой до середины бедра и мелькнувшей в тонком разрезе. Мы одновременно вздохнули. Она сделала ещё шаг и, чуть отодвинув стул от стола, присела на него. Платье натянулось и выставило наружу голую ногу, от которой я с трудом оторвал взгляд.

– Ну что вы, как четыре старичка, сидите и ждёте? Принесите с кухни недостающую посуду.

Вовка вскочил первым, а мы задержались.

– В навесном шкафчике тарелки, – теперь её голос звенел чем-то волнующим её саму, – а в столике у плиты – ножи и вилки.

Её взгляд снова обжёг меня:

– Бокалы и рюмки, – она кивнула в сторону, – в серванте за твоей спиной.

Я поднялся и, стараясь не смотреть на слепившую меня ногу, видневшуюся в разрезе платья, принялся выставлять на стол бокалы и рюмки. Вовка принёс столовые приборы.

– За дамой ухаживать не надо, – сказала хозяйка, – я сегодня пью коньяк, а вот для гостей можно и шампанского открыть.

Её взгляд облетел нас, но за бутылку взялся Сашка.

– Стрелять или без шума? – Я никогда не слышал у друга своего детства такого голоса. Он был похож на сипение самовара.

– Чего уж там… – Мы все проследили за полётом её руки, описавшей в воздухе замысловатую фигуру. – Гулять так гулять.

– Ребёнок!.. – успел выдохнуть я.

И Сашка беззвучно снял пробку с бутылки, словно всю жизнь только этим и занимался.

Мы пили и, наверное, ели, хотя иногда и говорили, но вот о чём – я не помню. В полночь все крикнули «Ура!», и девушка, которую я всё не решался назвать по имени, принесла гитару. Вовка посмотрел на меня так, что я первым протянул руку к инструменту. Семиструнка была настроена и, судя по всему, часто играла. Не знаю почему, но я начал с Полонеза Огинского. Глаза хозяйки сверкнули слезами, но я не понял, было ли это радостью, удивлением или волнением от звучания музыки. Пацаны, привыкшие к моим музыкальным вкусам, просто слушали.

– Да, – выдохнула она, когда последние звуки струн исчезли в полумраке коридора, – такого я давно не чувствовала. Сегодня действительно странный день. Утром была радость, – тонкие пальцы пролетели по ожерелью, – потом ярость и обида, а сейчас – многообещающее таинство неизвестности…

Она протянула руку к гитаре, и я, попытавшись на секунду коснуться её тонких пальцев, отдал женщине инструмент. Та на мгновение закрыла глаза, и на нас обрушился каскад звуков. Она играла лучше меня – это была высшая школа. Музыка оборвалась внезапно, уронив на нас тишину так, что она оглушила меня, но через миг полилась песня. Пела хозяйка очень интересно: музыка и слова – а это, похоже, был незнакомый мне романс – жили отдельно, каждый сам по себе, но так, что сразу стало понятно, что жить друг без друга они не могут. Я был потрясён и игрой, и манерой исполнения, и стихами. Особенно меня поразили слова:

 
А мужья, совсем беспричинно,
Забывали уже в первый год,
Что в глазах у вас синие ливни,
И что брови ваши вразлёт…
 

Боль была не только в звуках, словах и пальцах исполнительницы – она, казалось, затопила всю комнату. Это, наверное, почувствовала и маленькая Маша. Её пронзительный крик прервал голос матери, и та без промедления вскочила со стула.

– Машутка кушать хочет!

Застучали каблучки, и только тогда я заметил, что гитара снова лежит на моих коленях. Я тронул струны, но три пары глаз моих друзей даже не оторвались от сумеречной зоны коридора, в котором исчезла хозяйка. Ребёнок стих, и мы отвели взгляды от порога комнаты. Я играл что-то, Вовка смотрел в окно, Сашка пил, а Витька бесконечно расправлял на скатерти невидимые складки.

– А танцы? – Я вздрогнул от женского голоса, прозвучавшего, как показалось, прямо рядом с моим ухом. – Вы танцевать-то можете?

Укладывая дочь, Даша сменила свой праздничный наряд. Теперь на ней был длинный шёлковый халат какого-то огненного цвета, перепоясанный широким чёрным кушаком. Я не увидел пуговиц и подумал о том, что эта чёрная шёлковая полоса – единственное, что удерживает полы халата на её груди.

Мы с Вовкой, секунду помедлив, встали, но Сашка был быстрее нас. Он одним движением, как мне показалось, перетёк со своего места к хозяйке. Она протянула к нему руки. Я, подгоняемый её взглядом, заиграл что-то медленное. Женщина, сделав только два вальсирующих шага, вывернулась из Сашкиных рук и, низко согнувшись к угловому столику, включила магнитофон. Руки моего друга ещё сохраняли форму её тела, но она вдруг оказалась подле меня, и я встал ей навстречу. Женская грудь прижалась ко мне, и я понял, что её прикрывает только тонкий шёлк. Что-то острое кольнуло меня сквозь ткань халата, и жар стёк от моей макушки до пяток. Пробираясь мимо живота, он отвердел, и гибкое бедро хозяйки на миг оказалось между моих ног. Желание ощутить его полностью толкнуло меня вперёд, но я почувствовал под своими руками пустоту. Оказалось, что девушка уже стоит перед Вовкой. Я увидел его широкие ладони на её талии и чуть не закричал от обиды. Но её горечь не успела опалить меня, как Вовка оказался на стуле, а женщина – в объятиях Витьки. Он танцевал хуже нас, но его руки лежали намного ниже её талии, так натянув шёлк халата, что была видна игра мышц под ним. Через пару секунд руки хозяйки упали вниз. Одним движением она прервала танец и пошла из комнаты. Заметив, что в этот момент женщина стала ниже, и сначала удивившись этому, только через секунду я понял, что вижу её серебристые туфельки. Они стояли там, где мгновение назад она танцевала.

Вовка, странно дёрнувшись, поднялся и, как мне показалось, поклонившись её обуви, вышел следом. Я увидел огромные глаза Сашки и только потом понял, что мы все стоим, и сел. Друзья повторили моё движение.

За окном бесконечно шёл снег. Со стороны коридора послышалось какое-то шелестящее движение, я оглянулся и увидел Вовку. Он был странно взъерошен, с торчащей из брюк рубашкой. Мы встретились взглядами, и он кивнул, указывая куда-то в сторону. Незнакомая сила подняла меня ему навстречу. Уже проходя мимо друга, я заметил его усмешку, но понял её только на пороге спальни, куда что-то привело меня. Невысокий торшер удерживал дрожащее тёплое пятно на ослепительно белом бедре женщины, отчёркнутом по талии красным шёлком. Она лежала на правом боку, спиной ко мне. Я шагнул к ней и, только опускаясь, понял, что такой низкой, но широкой кушетки никогда не встречал. Под колени ударил твёрдый край лежанки, и что-то неимоверно горячее опалило сквозь одежду мои грудь и бёдра. Острые колючки царапнули вдруг по моему обнажившемуся и удлинившемуся телу. Волна блаженства пришла следом.

«Женщина! Я был с женщиной!»

Эти мысли, словно крик торжества, поразили меня только тогда, когда я снова оказался в гостиной, и мимо меня протиснулся Сашка. Витькино лицо блестело белыми и красными пятнами. Я протянул руку, чтобы залить жгучую жажду, но жидкость опалила язык, а в нос ударил незнакомый запах. Я отодвинул бокал и понял, что пил коньяк из посуды хозяйки, ощутив на губах вкус её помады.

– Ты все брюки испачкал, – негромко сказал Вовка, – иди в ванную, ототри, пока ещё можно.

Я, приходя в себя, поднялся.

Сашка протиснулся мимо меня, но, кажется, этого даже не заметил.

Я чистил свою одежду, ощущая в голове незнакомый звон. Когда струя воды перестала бить в раковину, я испугался. Ватная тишина окутала меня, и мне показалось, что в целом свете я остался один. Я широко распахнул дверь ванной и сначала выскочил в коридор, потом вернулся назад и вытер мокрые руки.

Витька сидел на своём месте, но его рубашка висела на спинке стула. Сашки за столом не было. Каралкин, лихорадочно двигая вилкой, собирал с тарелки салат. Магнитофон играл что-то из репертуара оркестра Поля Мориа.

В этот раз, прежде чем выйти из комнаты, я дождался, пока Сашка уселся за стол и, улыбаясь, кивнул мне…

В спальне я не увидел ни мебели, ничего – лишь две тяжёлые обнажённые груди – и поспешил избавиться от своей одежды. Только уже опускаясь на кушетку, краем сознания отметил яркость лака на руке, прикрывавшей лицо. Грудь была объёмной и не полностью уместилась в моих ладонях. Из левого полушария выглянула острая пирамидка соска, и я припал к ней губами. В язык ударила тёплая струя чего-то сладкого, и в этот миг женщина подо мной ожила и забилась всем телом. Не сразу, но я понял, что она кричит, и только зажатая в зубах ткань халата глушит этот крик.

Это было молоко, материнское молоко, предназначавшееся крошечной Машутке. Я пил его, снова и снова погружаясь в глубину страсти, пока она не опустошила меня. Тяжёлый, но сладостный вздох женщины достался мне уже тогда, когда я влезал в свои брюки.

Сашка встретил меня на пороге гостиной.

В этот раз время тянулось, словно резина. Я что-то ел, что-то пил и почему-то прислушивался к тому, что происходило в спальне. Иногда мне казалось, что до моего слуха доносится её тяжёлый стон, и он отзывался в моей душе жгучей ревностью. Я даже чуть не выкрикнул: «Быстрее!», когда Витька, в очередной раз, не спеша двинулся в сторону коридора. Сашка вышел умытым и причёсанным…

Теперь она лежала совершенно голая, одной рукой прикрывая живот, а другой – грудь.

– Я повернусь, – её хрипловатый голос почти оглушил меня.

Она медленно приподнялась и повернулась ко мне спиной. Розоватый шар, возникший передо мной, был так привлекателен, что я, сам не ожидая от себя такой смелости, осторожно прикоснулся к нему губами. Потом двинулся вниз и покрыл поцелуями подколенные ложбинки. Они пахли чем-то возбуждающе острым. Женщина чуть слышно рассмеялась – наверное, ей было щекотно. Я приподнял её, подтягивая навстречу себе, погладил бёдра и икры, и на миг задержал руки на розовых шариках пяток. Талия была такой, что я смог обнять её кольцом своих рук, так и не убрав их до конца действия…

За окном вставал хмурый рассвет.

Вовка вернулся в гостиную и, подняв руку, не дал мне снова встать со стула:

– Она устала и хочет спать.

Сашка резко поднялся. Мы с Вовкой шагнули друг к другу, встав плечо к плечу.

– Даша устала, – теперь голос Каралкина звучал угрожающе, – одеваемся и тихо уходим.

Во дворе было холодно. Снег освежил лицо, бросая в него колкие пригоршни. Мы сошли со ступеней и подошли к беседке.

– Ничего не было, – медленно процедил Вовка, – и никому ни слова.

Я посмотрел на Витьку. Он согласно кивнул, но я нашёл его взгляд и нахмурил угрожающе брови:

– И брату ни слова, понял?!

Витька опустил голову.

– Если услышу, то всем скажу, что ты врёшь, как последний сосунок, понял?..

– И ещё, – снова заговорил Каралкин, – на улице её не надо узнавать и кидаться с приветствием. Это была простая новогодняя сказка.

Мне вдруг стало обидно и захотелось плакать. Я так долго ждал любви, ждал чего-то ослепительного и сумасшедшего, а тут?!.

Снег перестал идти. Я поднял голову и увидел нашу многоэтажку. Её окна по-дружески помаргивали мне десятками тёплых глаз. Одни соседи только ложились, другие уже вставали. Мне было горько. Я опустил голову и, не оглядываясь, пошёл домой. Стыд медленно вытеснил сладкую радость первого познания женщины.