Я открыл рот, чтобы запеть, и тут воздух сгустился – вокальное присутствие погасло, и наружу не вышло ничего.
Единственное, что с тех пор изменилось, – выступления больше не отнимали у меня ничего. Я плыл под парусом.
Вокальную технику я включал по различным формулам, и голос не срывался, я мог петь без устали целую вечность.
Остальные были слишком зашифрованными, слишком темными в своем посыле, и я уже был не в состоянии сделать с ними ничего радикально творческого.
Мои песни стали мне чужими, мне не хватало мастерства касаться их обнаженных нервов, я не мог проникнуть глубже поверхности.
Где бы я ни был, я – трубадур 60-х, реликт фолк-рока, стихоплет минувших дней, фиктивный глава государства, которое никто не знает.
Караван моих концертов, лихо несшийся вперед, завяз в автомобильной пробке, чуть совсем не остановился.
К тому же я знал, что написал идеальные стихи, дополняющие музыку того стиля, которого я теперь придерживался.