17. Первый праздник в амфитеатре

Что же еще выше? «8»?

Бой часов, три протяжных удара. Мы торопимся на центральную площадь, к столетней яблоне. Другие боги-ученики в белых тогах прибежали туда раньше нас. Это люди разных возрастов, в том числе те, кому на Земле уже не бывать. Все мы смотрим друг на друга, удивляясь тому, что нас так много, и гадая, что в нас такого замечательного, что мы удостоились чести попасть сюда.

Девушка в желто-шафрановой тоге жестами побуждает нас встать в очередь.

– Это Ора, – шепчет мне Эдмонд Уэллс.

– Не могу сказать, у меня нет часов ^[2].

Мой наставник улыбается.

– Ты не понял. Ора – греческая полубогиня.

– Их тоже двадцать четыре?

– Нет, – шепчет он мне на ухо, – всего три. Эвномия – Ора Дисциплины, Дика – Ора Справедливости и Эйрена – Ора Мира. Полубогини они потому, что их мать – Фемида, богиня Закона, а отец – Зевс, царь богов.

По тому, как ловко эта Ора строит нас в очередь, я заключаю, что это первая, Эвномия. По-гречески «эв» значит хороший, как в слове «эвфония» – благозвучие.

Ученики по очереди подходят к Эвномии, та отмечает явившихся и указывает им, куда идти. Я тоже называю себя, и Ора пытливо на меня смотрит. Наверное, тоже задается вопросом, не тот ли я, «кого ждут».

Но она всего лишь отправляет меня на Северный проспект, в Амфитеатр.

Там, у входа, опять толчея. Другая Ора, без сомнения, Дика, тоже сверяется со списком. Я умудряюсь заглянуть ей через плечо и увидеть, что Жюль Верн в ее списке зачеркнут и заменен… Эдмондом Уэллсом. Неужели мой наставник заменил экспромтом убитого писателя?

Я называю свою фамилию и получаю коробочку. Любопытство заставляет меня сразу ее открыть. Внутри лежит крест размером с ладонь, с ушком из прозрачного стекла и с цепочкой, чтобы повесить его на шею. На обратной стороне креста три колесика, на каждом буква.

– Анх, – подсказывает Эдмонд Уэллс, – скипетр богов.

Скипетр богов… Под ним номер моей виллы, 142857.

Не отставая от моего наставника и друга, я вхожу в амфитеатр. Полукружьем рядов и центральной сценой он похож на стандартный античный амфитеатр. Ученики собрались кучками и взволнованно переговариваются.

– Прямо как детский сон, – говорю я.

Но мой друг предлагает другую гипотезу:

– Или как в книге. Как если бы кто-то все это описал. Читателю достаточно склониться над страницами, чтобы сценка ожила. С нашим участием.

Я с сомнением пожимаю плечами, но он уверенно продолжает:

– Какой-нибудь писатель, поклонник древнегреческой мифологии, так живо все описал, что вдохнул в свое описание жизнь. По мне, все на свете рано или поздно превращается в роман.

Я подхватываю его мысль:

– Если так, то писатель наблюдает за нами, как за своими персонажами. Но придумал ли он уже всю историю? Начал с конца или нащупал интригу одновременно с нами, своими героями?

Он смотрит на меня наполовину серьезно, наполовину насмешливо.

Девушка в желтой тоге и венке из цветов и плодов отодвигает нас в сторону, чтобы мы не мешали входящим.

– Третья Ора?

– Нет, эта больше похожа на другую полубогиню, Персефону – воплощение времен года.

Я вдыхаю ее аромат. Похоже на ландыш и лилию. Скорее всего, это Весна. Я любуюсь ее золотистыми глазами, льняными волосами, хрупкими руками. Меня так и тянет к ней прикоснуться, но Эдмонд Уэллс не дает.

Я рассматриваю своих одноклассников, усевшихся там и сям. Здесь хватает знаменитостей: я узнаю художника Тулуз-Лотрека, романиста Гюстава Флобера, Этьена де Монгольфье, одного из двух братьев-изобретателей воздушного шара, мастера керамики Бернара Палисси, художника-импрессиониста Клода Моне, авиатора Клемана Адера, скульптора Огюста Родена. Из женщин мне знакомы драматическая актриса Сара Бернар, скульптор Камилла Клодель, физик Мари Кюри, актриса Симона Синьоре, танцовщица-шпионка Мата Хари.

Эдмонд Уэллс, сама галантность, подходит к последней.

– Здравствуйте, я Эдмонд Уэллс, а это мой друг Мишель Пенсон. Вы, кажется, Мата Хари?

Молодая брюнетка утвердительно кивает. Мы обмениваемся взглядами, не представляя, о чем дальше говорить.

Понемногу смеркается, мы собираемся на верхней галерее. В небе загораются сразу три луны, образующие треугольник. Вершина горы Олимп по-прежнему окутана туманом.

От нетерпения я громко задаю не дающий мне покоя вопрос:

– Что там, наверху?

Первым мне отвечает Винсент Ван Гог:

– Серый фон с красновато-коричневым отливом, отблески оранжевого и синего.

– Загадка, – шепчет Мата Хари.

– Магия, – высказывается изобретатель Жорж Мельес.

– Архитектор Вселенной, – предполагает вполголоса Гюстав Эйфель.

– Кинопродюсер, – говорит Симона Синьоре.

– Принцип всего, – грезит Мари Кюри.

– Мы в Олимпии, – неуверенно напоминает Сара Бернар. – Вдруг там… Зевс?

– Ровным счетом ничего, – произносит резкий голос позади нас.

Все дружно оборачиваются. Перед нами человечек с длинными нечесаными волосами, в круглых очечках, с бурой бородой.

– Ничего там наверху нет. Ни Зевса, ни Архитектора, ни магии… Ни-че-го. Не считая снега и мглы. Как всегда высоко в горах.

В ответ на его уверенные слова на вершине вспыхивает и начинает мигать, как фара автомобиля, яркий свет.

– Видели? – спрашивает Мельес.

– Видел, и что? – фыркает бородатый. – Свет, эка невидаль. Зажгли на макушке горы прожектор, а у вас сразу включается воображение, вы взгляда отвести не можете, чисто комары у лампы. Декорации и мизансцены, вот что это такое.

– Кто вы такой, чтобы так категорично судить? – не выдерживает Сара Бернар.

Человечек низко кланяется.

– Пьер Жозеф Прудон, к вашим услугам.

– Прудон? Теоретик анархизма? – оживляется Эдмонд Уэллс.

– Он самый.

Я слышал об этом смутьяне, но понятия не имел о его облике. Оказывается, он вылитый Карл Маркс. Наверное, борода и длинные патлы были тогда в моде. У него высокий гладкий лоб, волосы связаны на затылке в пучок.

– Прудон – атеист, анархист, нигилист, тем и горд.

– Тем не менее вы перевоплотились… – замечает Сара Бернар.

– Что да, то да. Хоть и не верил ни в какое перевоплощение.

– Да еще ангелом стали…

– Тоже верно, вопреки моему неверию в бесплотность.

– А теперь вы – бог-ученик.

– Дальше я стану богом атеистов, – заявляет Прудон, очень довольный собой. – Скажите честно, вы верите в эту школу богов? Представляете сдачу экзаменов на бакалавра демиургов?

В дискуссии появляется новый участник. У него сильное сходящееся косоглазие, с которым он тщетно борется.

– Там, наверху, – восклицает он в проникновенной манере, – наверняка есть нечто очень сильное и прекрасное. Мы с вами – всего лишь боги-ученики, божки. А он – Великий Бог.

– Как вы это себе представляете? – интересуюсь я.

– Как нечто, превосходящее наше разумение по мощи, величественности, уму, вообще по всему, – отвечает он с экстатическим видом.

Этого нового ученика зовут Люсьен Дюпре, он объясняет, что был офтальмологом. У самого двоилось в глазах, зато помогал ясно видеть другим. Пока не понял, что единственный путь к прозрению – вера.

– Несите свой вздор, сколько влезет, – машет рукой Прудон. – Лично мне не страшно провозгласить: «Ни Бога, ни господина».

Ряды учеников неодобрительно ропщут. Анархист гнет свое:

– Я следую по пути святого Фомы и верю только тому, что вижу сам. А вижу я людей, собравшихся на острове и в упоении повторяющих имя бога, что многие религии делать запрещают: и там у вас бог, и сям. Называете себя верующими, а на самом деле – сборище богохульников. И вообще, бог – это что? Разве у нас какие-то редкостные способности? Вот я всего лишь утратил свои ангельские признаки. Раньше я летал, пронзал материю. А теперь испытываю голод и жажду, на меня напялили тогу, от которой я весь чешусь.

Он прав, меня тоже раздражает эта жесткая ткань, да и при слове «голод» у меня свело желудок. Пьер Жозеф Прудон продолжает:

– Говорю вам, все эти декорации из папье-маше, эта гора за дымовой завесой – отъявленная липа.

В этот момент раздается короткий тупой удар. Появляется кентавр, на груди у него висит барабан, в который он лупит двумя палками. За ним скачет второй кентавр, тоже барабанщик, дальше третий… Вытягивается целая вереница из двух десятков кентавров, что есть силы бьющих в барабаны.

Доскакав до Амфитеатра, они берут нас в кольцо. Мы застываем, они тоже. Барабаны бьют все громче, у нас уже вибрируют грудные клетки и сердца бьются в унисон. Кентавров набралась уже добрая сотня, и все они нещадно барабанят. Ритм пронзает мое тело, колотится в висках, груди, руках и ногах. Я ощущаю каждую свою косточку, весь свой скелет.

Кажется, кентавры ведут рокочущую беседу. У некоторых сольные партии, другие отвечают им в тон.

Время от времени гармонию нарушает чье-нибудь ржание.

Появляется наездница-амазонка в шлеме, в серебристой тоге, с копьем, с ее плеча на наше сборище таращится сова. Кентавры задирают свои палки и перестают мучить барабаны.

В странной тишине женщина заезжает на арену и останавливается в ее центре. В ней тоже метра два росту, как в Дионисе. Без сомнения, таковы все Боги-учителя.

Она начинает говорить, с преувеличенной четкостью произнося каждое слово:

– Ваш курс и правда очень-очень велик. И это еще не все подтянулись. Вас под сотню, вечером станет еще больше. Столько еще никогда не было. В общей сложности наберется сто сорок четыре ученика.

– Двенадцать в квадрате, – шепчет мне на ухо Эдмонд Уэллс. – У Адама и Евы тоже было сто сорок четыре отпрыска, сто сорок четыре первых человека…

Женщина ударяет в пол своим копьем, как будто восстанавливая порядок в расшумевшемся классе.

– Для каждого курса мы выбираем ангелов из бывших смертных одной культуры, из одной страны. Это исключает лишние проявления национализма и землячества. В этот раз у нас здесь одни бывшие французы.

Богиня обводит взглядом амфитеатр. Никто не шевелится, даже Прудон присмирел. Богиня грациозно спрыгивает со своего коня, который стоит как вкопанный.

– Здесь, – продолжает она, – вы будете «богами народов», по примеру «пастырей стад». Вы научитесь быть добрыми пастырями.

Она прохаживается по арене. Сова взлетает с ее плеча и носится над нами взад-вперед.

– Будет два семестра, на которых вас будут учить уму-разуму двенадцать богов-учителей. Перечислю их:

1. Гефест, бог-кузнец.

2. Посейдон, бог морей.

3. Арес, бог войны.

4. Гермес, бог странствий.

5. Деметр, бог земледелия.

6. Афродита, богиня любви.

На втором этапе подключатся:

7. Гера, богиня семьи.

8. Гестия, богиня семейного очага.

9. Аполлон, бог искусств.

10. Артемида, богиня охоты.

11. Дионис, бог пиров, с ним вы уже знакомы.

В конце за кафедру встану я сама:

12. Афина, богиня мудрости.

Почему-то из всех имен мне запоминается одно: Афродита, богиня любви… У меня странное чувство, что я ее уже знаю. То ли она была членом семьи в моем прошлом, то ли будет – в будущем.

Еще немного побродив по сцене, богиня в шлеме продолжает:

– …К этой дюжине богов-учителей добавятся боги-помощники. Сначала это будут Сизиф, Прометей и Геракл. Потом к вам пожалуют Орфей, Эдип и Икар. Еще бог времени Кронос, он прочтет вступительный курс, и Гермафродит, который при необходимости окажет вам психологическую поддержку и постоянно будет в вашем распоряжении.

Аудитория начинает шуметь, но Афина еще не договорила, она опять бьет копьем в пол.

– Разумеется, здесь, как во всяком сообществе, необходимо соблюдать строгие правила.

1. Никогда не покидать территорию Олимпии после десяти ударов курантов, обозначающих двадцать два часа.

2. Никогда не прибегать к насилию в отношении жителей острова, будь то бог, химера или другой ученик. У нас здесь царит мир, это храм спокойствия.

3. Никогда не пропускать занятия.

4. Никогда не расставаться со своим анхом, который вам вручили в ларце. Постоянно носите его на шее. Это ваш опознавательный знак, пригодится в работе.

Снова шум. Афина, понимая, что ее слова вызвали любопытство, уточняет:

– Учтите, вне стен города Олимпия вы уже не будете в безопасности. Сам остров кишит опасностями, которых вы даже представить себе не можете.

Этим объяснением она только усиливает волнение в амфитеатре. Приходится повысить голос:

– К тому же один из здешних персонажей способен отбить у вас всякую охоту заниматься туризмом. Дьявол собственной персоной.

Произнося это слово, она ежится.

Теперь она вызвала настоящее смятение. Ее копье уже бессильно, кентаврам приходится снова бить в барабаны, чтобы нас утихомирить. У каждого собственное представление о дьяволе и неукротимое желание поведать о нем соседу по скамье. Когда барабанный бой стихает, Афина договаривает:

– Первое занятие завтра. Бог Кронос, ответственный за соблюдение расписания, будет ждать вас на нулевое занятие. Повторяю, что рассчитываю на ваше спокойствие, душевный покой и прилежание на занятиях.

В этот момент раздается страшный предсмертный крик.