Глава 2: Призрачные обязательства

Белый потолок. Трещина, убегающая от угла розетки к карнизу, извилистая, как река на старинной карте. Марк фиксировал на ней взгляд, пока глаза не начинали слезиться от напряжения. Это был его якорь, единственная точка отсчета в реальности, которая медленно, но верно теряла четкие очертания, расплываясь, как акварель под дождем.

Мигрень.

Она начиналась не с боли, а с запаха. Слабый, едва уловимый запах озона, будто после близкого удара молнии. Потом приходил звук – высокочастотный, пронзительный звон в ушах, который никто, кроме него, не слышал. И лишь затем, на этой подготовленной почве, расцветал бутон боли. Тугой, пульсирующий, он раскрывался за правым глазом, впиваясь в мозг стальными лепестками.

Сегодня бутон был особенно ядовит.

Он сглотнул комок горькой слюны, и движение головы вызвало новую волну тошноты. На тумбочке, рядом с пустыми стаканами из-под вчерашнего кофе и потрепанным томиком Кафки, мерцал экран смартфона. Уведомления множились, как грибы после дождя. Одно, другое, десятое.

«Марк, ты где? Лекция уже началась!» – от Лены.

«Проф. Орлов спрашивает. Говорил, ты сдаешь ему чертежи сегодня?» – от одногрупника.

«Марк, если ты проспал ещё раз, я лично приду и подожгу твои немытые шторы. Ты в курсе, что это уже третий раз за месяц?» – от Саши, его единственного друга, чей сарказм сквозь текст пробивался с пугающей отчетливостью.

Он отшвырнул телефон так, что тот с глухим стуком ударился о стопку книг. Звук отозвался в висках раскаленным гвоздем. В горле встал предательский комок жалости к себе, сладкий и противный. Мигрень. Идеальное, железное алиби. Ему поверят. Пожалеют. Проф. Орлов, этот сухопарый интеллигент с глазами-буравчиками, вздохнет и скажет: «Здоровье дороже, Марк. Принесете, когда сможете». Лена нахмурится, но в голосе появится та самая, привычная нота опеки: «Тебе таблетку принести? Может, воды?»

Они все проглотят эту ложь, потому что она была удобной, обтекаемой, как гладкий речной камень. И никто, абсолютно никто не знал, что ключ от этой боли лежал у него в руках. Что он сам, добровольно, вкручивал его в виски каждую бессонную ночь.

«Не спать. Только не спать», – шептало что-то внутри, древнее, животное.

Потому что сон – это не отдых. Сон – это дверь. И за этой дверью его поджидало Оно.

~~

Три года назад. Дача. Лето пахло нагретой хвоей и озерной водой. Отец, еще не седой, еще сильный, разводил костер. Угли потрескивали, выстреливая в темноту искрами-светляками.

– Сны, Марк, это не просто картинки, – его голос был низким, убаюкивающим, сливался с шелестом листьев. – Это мосты. Одни ведут в прошлое, к тем, кого мы любили. Другие… другие в иные места. К тем, кто только притворяется, что ждал нас. Они стучатся. Сначала тихо. Просят разрешения войти. Никогда не впускай, сынок. Никогда не соглашайся на их условия.

Марк, шестнадцатилетний, скептически хмыкнул, подбрасывая в огонь сухую ветку.

– Какие условия, пап? Приснится же мне монстр, я ему – а у меня дома родительское собрание, не могу поиграть.

Отец посмотрел на него не по-отцовски – строго, почти сурово. В его глазах отражалось пламя, и оно было живым и опасным.

– Они не шутят. Они предлагают сделки. Силу. Память. Талант. Исполнение желаний. Мелочи. А взамен просят всего ничего – разрешения приходить снова. Становятся твоими квартирантами. А потом… потом выясняется, что квартирант считает себя полноправным хозяином.

~~

Марк застонал, вжавшись в подушку. Тот разговор тогда казался сказкой для впечатлительных детей. Теперь же он знал – отец не врал. Он пытался предупредить.

А потом отец умер. Скоропостижно. Необъяснимо. Вскрытие не показало ничего. Здоровый, крепкий мужчина. Остановилось сердце. Во сне.

И именно в ту ночь к Марку пришло Оно.

Не сон. Ни в коем случае. Это был визит. Четкий, ясный, как граненый стакан. Он стоял в своей комнате, и лунный свет струился из окна. И у кровати, в глубоком кресле, где всегда сидел отец, читая ему на ночь, сидела другая фигура. Высокая, худая, состоящая из спрессованной тьмы и лунной пыли. Черты лица размывались, плыли, но он чувствовал на себе тяжесть ее взгляда.

– Мне жаль, – сказало Оно, и голос был похож на скрип несмазанных петель, на шелест переворачиваемых страниц. – Он был сильным. Долго сопротивлялся. Но его контракт истек.

Марк, парализованный ужасом, не мог пошевелиться.

– Что… что тебе нужно?

– Предложение, – проскрипело существо. – Наследство, если угодно. Ты становишься нашим… доверенным лицом. На земле. Выполняешь небольшие поручения. А мы даем тебе кое-что взамен.

– Мне ничего не нужно!

Существо рассмеялось. Сухой, трескучий звук, от которого зашевелились волосы на голове.

– Всем нужно. Всегда. Посмотри на себя. Посредственный студент. Нескладный. Робкий. Девушка, которая нравится, смотрит на другого. Преподаватели тебя не замечают. Отец ушел, оставив тебя одного справляться с этим жестоким миром. Несправедливо. Мы ненавидим несправедливость.

Оно сделало паузу, давая словам просочиться в сознание, как яду.

– Мы дадим тебе все, Марк. Уверенность. Остроту ума. Память, которая никогда не подводит. Силу, чтобы заставить других слушать. Всего лишь за несколько часов твоего времени в сутки. И… за твою верность.

Марк молчал. Ужас сковывал горло.

– Подумай, – сказало Оно и растворилось, как сахар в воде. А он рухнул на пол, весь в холодном поту, и его трясло мелкой дрожью до самого утра.

Он не согласился. Нет. Он просто… не отказался. А на следующее утро, на сложнейшей контрольной по высшей математике, он вдруг, в одно мгновение, понял все. Формулы сами складывались в голове в идеальные решения. Он сдал работу первым и получил высший балл. Проф. Орлов впервые посмотрел на него с интересом. А Лена, та самая Лена, сама подошла и спросила: «Марк, как ты это сделал?»

Это был пробный шар. Подачка. И он ее взял.

С тех пор оно приходило каждую ночь. Не всегда материализуясь. Чаще – голосом в голове. Отдавало «поручения». Странные, бессмысленные на первый взгляд: пройти определенным маршрутом, прочитать вслух отрывок из старой книги, нарисовать мелом на асфальте у дома странный знак. Он выполнял. Сначала из страха. Потом потому, что плата была слишком сладка. Он стал другим. Уверенным. Ярким. Заметным.

Но плата росла. «Поручения» становились сложнее, страннее. А главное – стали приходить головные боли. Страшные, выкашивающие целые дни. И он понял: боль – это плата за бодрствование. За то, чтобы не видеть Его во сне. За то, чтобы отсрочить новый визит. Он сам насиловал свою нервную систему литрами кофе, энергетиками, бессонными ночами у монитора, лишь бы не сомкнуть глаз. Лишь бы не впускать его обратно.

~~

В квартире пахло затхлостью и несбывшимися надеждами. Луч солнца, пробивавшийся сквозь щель в шторах, уперся в стену, освещая постер с какой-то давно забытой группой. Лица музыкантов казались уставшими и разочарованными.

Телефон снова завибрировал, заскакав по стопке книг.

Саша. Марк с трудом оторвал голову от подушки и нащупал аппарат. Голос его прозвучал хрипло, чужим:

– Алло?

– Жив? – в трубке буквально шипел сарказм. – Орлов в ярости. Говорит, если твой гениальный чертеж не окажется на его столе к завтрашнему утру, он лично позвонит твоей маме и споет ей арию о ленивом сыне. Где ты?

– Мигрень, Саш… – выдавил Марк. – Не могу… даже глаза открыть.

На другом конце провода наступила пауза. Слишком долгая.

– Опять? – голос Саши внезапно потерял все насмешливые нотки. Он стал серьезным, настороженным. – Слушай, Марк… Это уже не смешно. Ты меняешься. Ты как зомби какой-то. То ты супермен, то ты валяешься пластом. У тебя проблемы? Может, с наркотой? Говори прямо.

– Да нет же! – почти взвизгнул Марк, и боль в висках вспыхнула с новой силой. – Голова, черт возьми! У всех бывает!

– Ладно, ладно, – Саша не звучал убежденным. – Слушай, а что это ты вчера делал у старого корпуса в полночь? Я тебя видел. Ты ходил кругами вокруг дуба того, старого. И что-то бормотал. Я окликнул – ты не отреагировал, будто тебя и нет. Испугал меня, честное слово.

Ледяная струя пробежала по спине Марка. Вчера… полночь. Поручение. Оно велело обойти древний дуб трижды против часовой стрелки и прошептать старую фразу на языке, которого он не знал. Он думал, что никого нет.

– Это… не я, – солгал он, и ложь прозвучала гнусно-фальшиво. – Ты кого-то другого видел.

Еще одна пауза. Более тяжелая.

– Ясно, – сухо сказал Саша. – Ну, лечись. Выздоравливай.

Щелчок в трубке прозвучал как приговор.

Он бросил телефон. Руки дрожали. Страх, холодный и липкий, сковал его сильнее любой мигрени. Оно заставляло его делать что-то наяву. Что-то, что видят другие. Он терял контроль. Он становился сосудом, марионеткой.

Он зажмурился, и перед глазами поплыли кровавые пятна. В ушах снова зазвенело. И сквозь этот звон, едва различимый, словно из другого измерения, пробился голос. Тот самый.

«Контракт надо продлить, Марк. Сегодня ночью. Ты знаешь правила. Или ты получишь то, что заслуживаешь. Как твой отец».

Голос был тихим, вежливым и абсолютно бесчеловечным.

Марк рывком поднялся с кровати. Мир поплыл, закружился. Он нащупал рукой стену, чтобы не упасть, и почувствовал, как под пальцами штукатурка… шевелится. Он отдернул руку, как от огня.

На белой поверхности стены, прямо перед ним, проступило пятно. Сначала просто влажное пятно. Потом оно стало темнеть, вытягиваться, обретая форму. Форму человеческого силуэта. Силуэта, сидящего в кресле.

Он закричал. Беззвучно, внутри себя. Он отшатнулся, споткнулся о стопку книг и рухнул на пол. Боль в голове взорвалась ослепительной сверхновой, поглощая сознание.

Когда зрение прояснилось, на стене не было ничего. Лишь трещина, убегающая к потолку.

Но на полу, рядом с его лицом, лежал маленький, смятый клочок бумаги. Его там не было секунду назад. Он лежал аккуратным белым квадратиком на пыльном полу.

Дрожащей рукой Марк поднял его.

На бумаге, выведенным тем же угловатым, нервным почерком, что он видел в своих кошмарах, было написано:

ТВОЯ ОЧЕРЕДЬ. ЖДУ У ДУБА. В ПОЛНОЧЬ.

И под текстом – аккуратный, идеально выведенный чертеж. Его чертеж. Тот самый, который он не сдал Орлову. Тот, над которым он бился две недели. Завершенный. Безупречный.

Цена была ясна.