Цитаты из книги «Кризис самоопределения»

Интернет в поезде был, и Клегг подумала было взяться за телефон, а затем приняла суровое, но благодатное решение смотреть в окошко. Камбрийская провинция – волшебство. Клегг огляделась – любуется ли кто-нибудь еще, кроме нее? Никто. Почему люди пялятся в свои телефоны без передышки? Почему сама она пялится в него? Не придется ли ей когда-нибудь оглянуться на свою жизнь и осознать, что жизнь эта, в общем, упущена – из-за глазения в телефон? Клегг ощутила внезапный порыв сказать что-нибудь, встать, обратиться ко всему вагону, призвать всех посвятить виду за окном пять минут и посмотреть, не почувствуют ли они себя лучше. Ничего такого она, конечно, делать не стала.

– Про эпоху самоопределений одно нам известно точно: все хлещутся своей терпимостью. Все выплясывают по улицам в блестящих бикини и обнимаются, потому что все такие, блядь, терпимые. Все разбрасываются сердечками, ставят лайки и развешивают радуги по всему Фейсбуку и рисуют смайлики на своей, блядь, пенке от латте, чтобы все железно знали: все кругом обожают всё и вся и, что самое главное, правда-правда терпимые. Ну так давайте докажем, что ни фига, а? Давайте докажем, что человечество, по сути, состоит из мерзких, злобных, самовлюбленных, гнусных ПЁЗД. Каким бы ни был у них гендер или их, блядь, драгоценная сексуальная ориентация, они все ПЁЗДЫ. Мы все пёзды. Вперед, крушить эту блядскую радугу!

А Команда Ко погрязала в отчаянии. В попытке дать голос небольшим маргинализованным группам в обществе “Остров радуги” ухитрился подкрепить миф о том, что эти группы имеют непропорциональные привилегии и, более того, располагают властью.

Согласно такой прессе, списку в корне меняющих общество требований не видать конца. Транс-женщины силой пихают свои пенисы в дамские пруды. Транс-мужчины заявляют, что писсуары – трансфобные устройства, поскольку транс-мужчины не могут ими пользоваться. Гей-любовники нахраписто требуют у христианских пар предоставлять двуспальные кровати в их частных предприятиях. Не кажется ли всем, рассуждали отдельные комментаторы, что постоянно ширящиеся требования к доступности и равенству у всех и каждого дали некоторым меньшинствам почувствовать, что захват господствующих высот нравственности уполномочил их загонять всякого несогласного с ними в могилу?

но во всех медиа взбухла волна обсуждений, не слишком ли далеко зашла эпоха вседозволенности самоопределения.

В другую стародавнюю эпоху – лет десять назад, скажем, – полная смена прежней позиции могла подорвать доверие к теперешним связям Команды Ко. Но это в те времена. В наш век, если политик выказывал абсолютную непоследовательность по некоторым или по всем своим позициям, этого не только ждали, но и – если эта непоследовательность грамотно преподносилась – считали свидетельством восхитительной “гибкости” и способности “прислушиваться” к “народу” и “усваивать урок”.

Обращение “Кейт” к доктору Галлоуэй, коллеге, которую он толком не знал и которая была вполовину его моложе, Мэтлок находил слегка неловким, а вот обозначать Оливера Толлетта Вотаном Оркобоем его положительно бесило. Но полицейские инструкции, касающиеся самоопределения, были предельно отчетливы: люди имеют право на обращение к ним так, как они сами решили, даже когда, по мнению Мэтлока, попросту выделываются. Мэтлок был железно уверен: ни единого орка Оливер Толлетт отродясь не сразил. Хотя тот, несомненно, заявил бы, что чувствует как раз обратное.

– Что? У гетеросексуального белого мужчины не может быть самоопределения? А, ну понятно. Такие вот у нас двойные стандарты. Если какой-нибудь гей скажет, что его звать Сюзен, это мы уважаем, потому что это его или ее самоопределение. А когда я говорю, что у меня имя Вотан и что я определяю себя как скандинавского бога, это фигня, так?

А теперь вдруг “ужас-ужас”! “Ой-ёй, он злоупотребил своей властью!” Да блядь! Кто когда-либо делал с властью хоть что-то еще, кроме этого? До чего же это все невероятно несправедливо.

Кроме того, столько всего другого, о чем можно поговорить. Со всеми войнами самоопределения, какие разгорались жарче и жарче благодаря заполошным социальным сетям, народ, казалось, и так уже раздроблен до предела, а потому кому какая разница, что страна может распасться и физически? Нация перестала быть нацией. Она превратилась в сборище племен.