– Мне пришла в голову прекрасная идея. Почему бы нам не разобрать старые вещи? Я тебе помогу. Прочешем дом, соберем пожитки Эви и отнесем в мастерскую. А потом сможешь пригласить свою вдовушку, чтобы она все рассортировала. Она получит источник сведений, которые ей нужны, а у тебя будет собственное пространство. Дом и так слишком маленький!

Она замолчала, затаив дыхание и водя пальцем по пене. Когда пауза стала невыносимой, Шарлотта наклонилась, чтобы поцеловать Майка в губы, и он с хохотом схватил ее и затащил в ванну, разбрызгивая по полу воду.

Позже, когда они лежали голыми на кровати и смотрели, как тускнеет вечерний свет, он наконец ответил на ее предложение.

– Знаешь, это, наверно, неплохая идея. Меня действительно угнетает присутствие здесь духа Эви. Дом во многом остается ее вотчиной, – задумчиво произнес он. – Может, оставить бабушке мастерскую? Это будет справедливо. Ведь ты права: она поглощает меня. Давай я позвоню на следующих выходных Люси Стэндиш и скажу ей, что она может приняться за дело, когда захочет. Если она будет приезжать на неделе, пока мы в городе, нам не придется с ней видеться и мы не будем друг другу мешать.

Только потом ему пришло в голову, что Долли Дэвис может не одобрить эту затею.

10 августа 1940 года

Вражеские самолеты атаковали остров с рассвета. Когда эскадрилья Ральфа взлетела в третий раз подряд, у него от напряжения застучало в голове. Живот свело, как всегда от гремучей смеси предвкушения, адреналина и старой доброй нервозности. Наземные команды готовили самолеты в рекордно короткое время – проверяли состояние, заливали горючее, загружали боеприпасы, заводили моторы. Личный механик Ральфа – человек, который поддерживал «спитфайр» в рабочем состоянии, – тоже был здесь, среди прочих техников. Ральф ловил их улыбки, замечал поднятые вверх большие пальцы; ничего не оставалось делать, как схватить спасательный жилет и шлем и, запрыгнув на крыло, скользнуть на кресло пилота, пристегнуться и толкнуть вперед рычаг управления. Самолеты быстро вырулили на взлетную позицию, один за другим повернулись против ветра, прогромыхали по полю и взмыли вверх. Ральф обожал этот миг: ладонь ощущает рычаг, вокруг раздается хриплый рев мощного двигателя «Роллс-ройс Мерлин», душу переполняет возбуждение от управления маленьким быстрым одноместным истребителем. Когда шасси аккуратно сложились и убрались на место, Ральф, как всегда, почувствовал внезапный прилив радости, а когда машины быстро встали в боевой строй и поднялись в небо, испытал неизменный восторг.

В ухе послышался трескучий голос командира:

– Эскадрилья в воздухе.

Сосредоточившись на своем месте в строю и время от времени осторожно корректируя положение, Ральф слегка расслабился, позволяя себе насладиться полетом. Снова раздался треск, на этот раз говорил диспетчер:

– Полторы сотни демонов приближаются. Высота двенадцать, вектор один двадцать. Конец связи.

Ральф мрачно усмехнулся. Ангелы против демонов. Двенадцать тысяч футов. Живот напрягся. «Спитфайр» поднимался выше и выше. Пора включать кислород. Впереди уже виднелось облако черных точек, которые становились все больше, летели рядами; сомкнутые линии бомбардировщиков – похоже, в основном «дорнье» и «мессершмиттов» – сопровождали истребители. И Ральф противостоял этому рою в рядах эскадрильи всего из двенадцати самолетов. Но они справятся. К ним присоединятся другие подразделения с соседних аэродромов, и они погонят мерзавцев прочь.

Обязательно.

Ральф чувствовал холод и ледяное спокойствие.

А потом они оказались среди врагов.

– Рассредоточиться! – прозвучал по радио приказ.

Никому из пилотов не требовалось об этом напоминать. Забудь о ровном строе. С этой минуты каждый сам за себя. Держа большой палец на гашетке, Ральф парил, преследуя неприятельский самолет, думая только о своей цели и прокладывая себе путь через сотню ныряющих, увиливающих, срывающихся в штопор самолетов, глядя вперед, влево, вправо, вверх, вниз, назад.

Далеко внизу, на ферме, Рейчел Лукас, которая развешивала стираное белье на веревку, замерла и уставилась в небо. Со стороны Саутгемптона доносились разрывы бомб и стрекот зениток. Глядя ввысь, женщина различала визг моторов, прерывистый рев пулеметов, видела прошивающие небесный свод трассирующие пули, клубы дыма. Там умирали люди – в большинстве еще совсем мальчишки. От места сражения отделился самолет и, беспомощно крутясь и оставляя за собой черный дымный след, стал быстро падать. Один из наших или проклятый супостат? Отсюда не видать. И все равно Рейчел прочитала тихую молитву за погубленную жизнь. Самолет вонзился в землю где-то в поле в районе Даунса.

Только бы Ральф выжил. Пожалуйста, Господи, не дай ему умереть.

Ее брат погиб двадцать три года назад на другой войне, далеко во Франции. Теперь жителям Суссекса приходилось смотреть, как молодые мужчины умирают здесь, в небе у них над головами. Несправедливо. Как все это несправедливо.

Летчики вскоре привыкли к худой светловолосой девушке в брюках и льняной рубашке и с завязанным на шее или вокруг талии джемпером. Она приезжала на летное поле уже два или три раза, оставляла старый велосипед около одного из ниссеновских бараков^[5], которые использовались как жилье для личного состава, или прислоняла к стене старого фермерского дома, где теперь размещалась офицерская казарма. Противогаз болтался на руле, а девушка брала с собой для работы только альбом, мягкий карандаш и уголь или цветные карандаши. Она рисовала самолеты, механиков, летчиков; с военными была приветлива и обменивалась шутками, но продолжала заниматься набросками, не позволяя себе отвлекаться. Консультативный комитет военных художников был очень строг в подборе сотрудников и еще большую строгость проявлял по отношению к женщинам. Эвелин знала: чтобы получить желанное место, следует рисовать рабочих на заводах или храбрых горожан, которые живут под угрозой вторжения, но ее увлекали именно самолеты, и, чтобы конкурировать с художниками-мужчинами и попасть в официальные списки, она должна проявить себя в разы лучше их.

С тех пор как Ральф испросил для нее разрешения делать зарисовки на летном поле, Эви все чаще пропадала в мастерской, которую после ее возвращения из художественной школы они с отцом и братом устроили на чердаке фермерского дома. У Эвелин появилось место, где можно было спокойно порисовать, побыть в одиночестве, а теперь еще и сосредоточиться на работе вдали от суеты фермы. В скате крыши они проделали слуховое окно, сейчас затемненное по вечерам, но со стропил свисали электрические лампочки, питавшиеся от стоящего в сарае генератора, и света было достаточно, чтобы на основе наброска написать картину.

У стены стояли привезенные из школы полотна. В основном портреты, хотя имелись и сельские сюжеты; некоторые были вдохновлены творчеством современных кумиров Эвелин вроде Джона Нэша и Грэма Сазерленда, другие носили более строгие черты ее собственного, явно крепнущего стиля. И еще было много птиц. Первые рисунки изображали в полете тех пернатых, которых она видела над полем фермы, над лесом, морем и любимым Даунсом. Когда она заметила первую эскадрилью истребителей, парящих в тесном строю над фермой и похожих на стаю ласточек, ныряющих за насекомыми на фоне ярко-синего неба, то с увлечением стала рисовать и их.

После восьмикилометровой поездки на велосипеде домой с летного поля девушка утомилась, но это было не оправдание: работы на ферме невпроворот. Эви взлетела в мастерскую, бросила на стол альбом с зарисовками и снова сбежала вниз на кухню. Мать, которая помешивала на плитке суп, подняла взгляд.

– Кажется, сегодня день выдался суматошный, – сказала она с легкой улыбкой.

Рейчел Лукас, высокая крепкая женщина, была неистово предана семье и обожала мужа и обоих детей, что старалась прятать под слоем грубоватого тона и недомолвок. Она никогда бы не призналась, что волнуется о Ральфе, не требовала, чтобы сын присылал ей весточку после каждого воздушного боя, и не выражала опасений по поводу поездок Эви на аэродром в самый разгар военной операции.

– Звонил Эдди. Он приезжает на несколько дней из Лондона и придет на ужин. Папа доит корову.

Эви чмокнула мать в макушку.

– Пойду предложу сменить его. – К ее облегчению, сейчас у них были только две дойные коровы.

– Хорошо бы, дорогая. Он не жалуется, но я знаю, что ему трудно справляться без Ральфа и работников.

– Потому я и здесь, мама. – Эви потянулась за комбинезоном, висевшим на задней стороне двери, и свистнула двум собакам, лежащим на плиточном полу. – Когда приедет Эдди?

Рейчел печально улыбнулась нарочитой небрежности вопроса.

– Ты успеешь помочь отцу.

Эдди Марстон, высокий, слегка сутулый парень двадцати восьми лет, отличался старомодными манерами. У него были темные прямые волосы и серо-зеленые глаза, увеличенные очками в тонкой металлической оправе. Его родители соседствовали с Лукасами – ферма Марстона-старшего граничила с их землей на востоке. Тем не менее Эдди не проявлял интереса к сельскому хозяйству и предпочел переложить управление фермой на плечи двух сестер и бригад Земледельческой армии^[6]. В войска его не призвали по состоянию здоровья – после перенесенной в детстве кори у Эдди испортилось зрение, – а вместо этого назначили на службу в Министерство информации. Все знали, что он неравнодушен к Эви, которая была почти на десять лет моложе. Ее отношение к нему не выражалось так ясно. Ей нравилось проводить с Эдди время, и его внимание ей льстило. Эви была не прочь пофлиртовать с ним, но о глубоких чувствах пока не думала.

Сидя рядом на кухне, они ждали, когда Рейчел нальет всем супа. Эдди шарил глазами по столу и вдруг удивил Эви вопросом:

– Помнишь, я обещал показать твои рисунки другу в Чичестере?

Девушка быстро подняла глаза. Она не хотела расставаться со своими работами, но Эдди умел быть очень убедительным.

– Ему понравилось. И, кажется, у него есть потенциальный покупатель. Я договорился, чтобы их поместили в рамки и вычли стоимость обрамления из вырученной суммы.

Отец Эви слегка прищурил глаза, через стол наблюдая за Эдди. Соседский сын стал слишком частым гостем у них в доме и вел себя здесь, на вкус фермера, больно уж по-хозяйски.

– Насколько я помню, Эви обещала только подумать насчет продажи своих рисунков. Некоторые из них, если не ошибаюсь, входят в ее учебное портфолио.

– Папа, я сама могу говорить за себя! – сердито воскликнула Эви.

Эдди взял с общей тарелки кусок хлеба и безразлично кивнул.

– Но помни: если передумаешь продавать их, получится некрасиво. Такого рода предложения в самом начале карьеры дорогого стоят. У вашей дочери талант! – улыбнулся он Дадли Лукасу. – Если она хочет добиться успеха в мире искусства – а у нее есть для этого все данные, – нельзя терять времени.

Рейчел встала, излишне порывисто оттолкнув стул.

– Конечно, она справится. У нее хватает целеустремленности, у нашей Эви, но Дадли прав: она сама должна решать. – Она бросила на Эдди из-под ресниц быстрый взгляд, далеко не дружелюбный.

– Что это вы разговариваете про меня так, будто меня здесь нет? – возмутилась Эви. – Я сама могу принимать решения! Я согласна, Эдди. Продай, пожалуйста, рисунки.

Эдди с самодовольной улыбкой откинулся на спинку стула.

– Ты не пожалеешь об этом, солнышко. – С затаенным ликованием он покосился на Дадли.

Уходя, молодой человек воспользовался тем, что родителей нет рядом, и остановил Эви в коридоре.

– Твои картины с аэродрома уже готовы?

Она отрицательно покачала головой.

– Я еще работаю.

– Когда их можно забрать?

– Не знаю. – Девушка замялась. – Командир эскадрильи сказал, что следует соблюдать осторожность. Несмотря на его разрешение, мое пребывание там незаконно.

– Как наши поцелуи? – Эдди положил руки ей на плечи и привлек к себе.

Эви без колебаний уступила. Собственно, ей нравилось целоваться. Это возбуждало и казалось поступком на грани дозволенного. Эдди был намного старше ее и, без сомнения, гораздо искушеннее в любовных делах. Ее неумелое тисканье со студентом, даже «на полную катушку», как выражался один парень с их курса, обернулось глубоким разочарованием, и у нее не хватало опыта в отношениях, чтобы понимать: объятия человека, пусть влюбленного и настойчивого, но ничуть ее не привлекающего, могут сбить с толку. Эдди, крепко стоящий на ногах молодой мужчина приятной наружности, умел себя подать. Правильные черты лица, хорошая кожа и маленькие аккуратные усики придавали ему авторитетный вид, источающий уверенность в себе. Иногда Эви удивлялась, как это согласуется с его уверениями насчет хрупкого здоровья и плохого зрения – он носил очки бо́льшую часть времени, но и без них, кажется, видел вполне прилично, – однако членам медкомиссии лучше знать. К тому же Эдди, без сомнения, мог принести пользу любому подразделению министерства.

– Эви! – Властный окрик отца заставил ее отшатнуться от Эдди.

– Увидимся завтра, – прошептала она.

Эдди расплылся в улыбке и пропустил между пальцами прядь ее волос.

– Всего хорошего, солнышко.

Эви задумчиво проводила его взглядом. Молодой человек забрался в симпатичный маленький «уолсли» и уехал. Она прекрасно понимала, что у него на уме: Эдди хотел затащить ее в постель, а еще больше – наложить лапу на ее рисунки. Обе идеи имели определенную привлекательность, но Эви пока не знала, какой ответ готова дать.