Окутанный туманом, потухший вид. Мутные очертания нереальных, будто слепленных из пластилина предметов интерьера. Голая барная стойка, тусклая настольная лампа, стоявшая на ней. А за стойкой красное пятно – вытянутое, высокое… в капюшоне. Подле него другое, сильно ниже. Светлая, пушистая голова – мальчик-одуванчик. Они говорили, но вязкий воздух не донес до ватой забитых ушей ни звука речи. Только мягкий, мурлыкающий скрип. Вперёд-назад – взгляд покачивался вместе с телом. Много правее стойки, будто «стертая» дешевым ластиком, дверь. Наружу, в этот кукольный, пластиковый мир. Где ходили и будут ходить мерклые куколки, одна на другую похожая. Ничего нового, ничего важного. Игра без смысла и конца.
Но дверь открылась. Из тумана игровой площадки в подвальный сумрак спустились гости. Серый великан и незнакомое темное пятнышко. За руку проводя пятнышко вглубь помещения, Иннокентий остановился, оборачиваясь на Героя. Бесформенная волна его голоса слабо отзвенела, едва беспокоя. Мыльная серая дымка отделилась от губ Иннокентия, указывая на дачу ответа. И с содроганием Героя, хотя и не сразу, воздух разразился звоном. Взмахи руками, прыжок через стол – далеким грохотом доходили до моих ушей – и вот Герой уже совсем рядом. Одуванчик хвостиком за ним. Темное пятнышко – за спину Иннокентия. Много суеты. Мир накрыла тьма – то глаза закрылись. Но мгновение сна привычно прервало касание. Грубый толчок в плечо. За ним слышался окрик:
– …ак! Ушли… …тра… …ошка на те… – то приглушаясь, то проясняясь, доходили до сознания толчки ватного голоса. – …тереги тут! …юзга никче…
Вновь явившийся свет проветрил обзор. Узнались стены клуба и фигуры уходящих. Героя, Пятого, Ромео, Фени… и Беся, только отворачивающаяся. Ушли на вылазку. Оставили здесь. С незнакомым пятнышком.
– …ошка. И… …ожно… …иса, – приблизившись, темное пятно стало немного четче, приобретя очертания молодой девушки. Или, скорее, девочки. – Ты в … рядке? – обеспокоенно протянув руку, но тут же одернув её, неуверенно спросила она.
Отвечать не хотелось. Нет, нежелания не было. Но не было и желания. Чужое вмешательство не нарушало внутреннего спокойствия. Безмятежности, которая охватывала весь мир этим мягким туманом. В нем было так бесстрастно, что делать хоть что-то казалось преступным. Но девочка, несмотря на неловкость, не отставала:
– Прости, ты живой? – негромкий, но звонкий голосок уверенно проходил сквозь дремучий лес восприятия. Проходили минуты, а может и часы. Но несмелые вопросы, тычки и щепки периодически доходили, не давая уйти в дрему. – Как тебя звать?
– Хоть как… – протяжно тихо простонал… я? – Пофиг.
– Хоть-как? Пофиг? – хлопая веками, спрашивала она, склоняясь всё ближе.
Зрачки пары желтых глаз заметно расширились. Темно-темно-каштановые волосы до плеч расстилались шторками, когда та наклоняла голову то влево, то вправо, бдительно рассматривая человека перед ней. Девочка в белой блузке, почти полностью скрытой за несоразмерно большой, черной вязаной жилеткой, из-под которой выходила достаточно длинная черная юбка. Низенькая, ниже лица сидевшего в кресле-качалке, она была чуть пухловатой. А надув щеки в какого-то рода брезгливости, та показалась ещё круглее.
– Кошка, – нерешительно представилась девочка. – Или… Мяу? Не в том смысле, что это мое второе имя, а о том, что кошки не говорят словами. А кличка другая… – сложив ладони на груди, Кошка малость запнулась, отводя взгляд. – Киса. Но это глупо, наверное.
Нервно усмехнувшись, Кошка вновь стихла. Переминаясь на месте, она точно собралась уйти. Растерянный, но в большей мере расстроенный взгляд метался по сторонам, прежде чем пасть на выход. Кошка не знала, что ей здесь делать. Оставаться было незачем.
– Соня, – подал голос Хоть-как. – Марионетка. Маря. Кукла, – бормотал он, немного напрягши горло. – Так меня чаще всего зовут.
– Звучит мило… – урчащие нотки понемногу понижали звонкость речи. – Мягко и приятно. Из-за мягких звуков, наверное.
Глаза закрылись. Но голос продолжал литься. Неразборчиво, но мягко. Бесперебойно, но не раздражающе. Теплом окутывая всё тело от ушей, её голос доходил колыбельной. Слова, не требующие ответа или отклика:
– Душой кошачья… девять жизней. Больно будет тратить… Восемь раз умирать, – отголоски речи доходили прибоями, то тише, то громче, но всегда пеной стелясь на зыбком берегу лени, просачиваясь в неё. – Знаешь, когда планеты… Их движение, относительно звезд… Силы светил отражаются… Наделяя людей особенностями… – просачиваясь и тем самым заполняя, преображая её. – Избранные небесами… дары и проклятия… Звериное царство сильно душой… Люди иначе… – прибои били чаще, громче, простираясь дальше. – Ну а ты… О тебе тоже хочу узнать, – глаза раскрылись в ответ на теплое касание. – Хочу узнать! Хоть-как, ну скажи…
Но перед открытыми глазами была не Кошка, но незнакомый мужчина, смотрящий снизу вверх. Сидя перед Соней, держа руку на его плече, мужчина в деловом костюме излучал строгость, но не угрозу. Затуманенный взгляд упал с его лица, на котором не различалось ничего, кроме темной полосы сомкнутых губ, в ноги. Мутным пятном виднелось и маленькое тельце Сони. Детское…
– Скажи мне, сын… – голос родителя отдавался глухой печалью. В обрывистых словах звучал не укор, но разочарованность. – …не стараешься. Учеба важна… много работаем… Твое будущее…
– Буду учиться, – спокойно произнес Соня. – Раз надо.
Взгляд прояснился. Но окружение сменилось, и перед глазами оказались руки, в напряжении дрожащие над тетрадями. Горкой лежащие одна на другой, опоясанные учебниками, испещренными столбцами цифр и строками букв. Сердце сжалось в тяжелый ком, что после гнетущих секунд накала разжалось, натягиваясь до предела. Боль импульсом впилась в его стенки, разливаясь убеждающими уколами и жаром. И вновь тишина… напряжение. Буквы и цифры мерцали перед глазами, врезаясь в голову. Взгляд потемнел. Сердце успокоилось.
– Ребята, – донесся до слуха далекий женский голос. – …яните на Хэйла! Был… а стал луч… классе! – громкий поучительный тон прорывался сквозь сгустившуюся в ушах вату, раздражая. – Старания… может каждый!
Угасание. Тишина… Приятная, но недолгая. Голос отца лился неясной речью. В повторяющемся воодушевленном потоке слов выделялись лишь повторяющиеся слова: «молодец», «горжусь», «можешь»… Может?
– Может… Нет, даже нужно! Учеба хорошо, но… Взрослая жизнь – работа… Надо… опыта. У знакомого… устроиться, – отчасти ласково, отчасти беспокойно, но всецело беспрерывно прибывали волны его голоса, тесня спокойствие. – Попрошу, если хочешь. Что думаешь?
– Буду работать, – понимая, чего тот хотел, ответил Хэйл. – Раз надо.
Он делал всё, что надо. Что нужно было его отцу, учителям, работодателю. Скрипя сердцем, подросток Хэйл добивался того, чтобы его оставили в покое. И такая жизнь не была неприятна или пуста. Со стороны она вполне устраивала всех. Умеренно стараясь, он смог начать обеспечивать себя сам на момент поступления в ВУЗ. Работа и учеба протекали незаметно, быстро проходящими толчками напряжения, к которым тот привыкал, набивая шишки. «Ничего не поделаешь, с чем-то всегда придется мириться», – считал Хэйл. Всё его естество было заточено под такую жизнь. Едва ли он мог желать чего-либо иного, нежели простого спокойствия.
– …тичный, знаешь? – звуки расстилались по поверхности сознания, быстро стекая в пустоту, не поддаваясь восприятию. – …кий и вечно… это мило! – на «автопилоте» выполняя свои рабочие обязанности, он не распознавал ничьего голоса, помимо его непосредственного руководства. Но громкие слова, звенящие над ухом, а затем и настойчивый жест – утягивание в сторону за именной бейдж – заставили парня проснуться. – Хэйл, да?
Она решительно ворвалась в его затуманенный взор. Сверкающие зелёные глаза развеяли дымку, в которой был погребен мир. Овал темного веснушчатого лица, сведенные то ли злобой, то ли смущением брови, но главное – пронзающие острым чувством зрачки. Они словно уперлись не в лицо, но куда-то внутрь, в саму суть. И тем осветили не только её во взгляде Хэйла, но и что-то в нём самом. В глубине, откуда шла вата, заполняющая всего его, зародилось нечто иное.
– Да, – обомлев, впервые в жизни, едва протянул он.
– Абигэйл! – надпись на бейдже подтверждало дерзкий выкрик. Скрестив руки на груди, девушка скрыла из виду бейдж, но взгляд и без этого тянуло к её глазам. – Запомни! Сразу, и чтобы без подсказок!
– Хорошо, – ответил Хэйл, продолжая стоять столбом и молча, но упорно смотреть на Абигэйл.
Девушка смущенно хихикнула, поворачиваясь боком. Но через уголок глаз её взгляд продолжал держаться на Соне. Подперев ладонью подбородок, та задумчиво сказала:
– Какой хороший! Все бы так сразу понимали, Хэйл. Ну что же, ещё увидимся!
– Хорошо… – привычно произнес он, видя, как она убегает, исчезая в тумане.
Зародившееся внутри потускнело, но не погасло. Раздражение, которым обычно отдавались контакты с миром, чувствовалось иначе. Или, скорее, чувствовалось вовсе не оно. Но что-то незнакомое… Неописуемое словами. Касание руки, мягкое и нежное. Смех, объятие. Поцелуй. Один за другим доносились странные, непривычные, но приятные ощущения, нарушавшие покой не нагнетая. И работа с учебой стали светлее и легче, затянутые не серой, но розовой, сладкой, как сахарная вата, пеленой. И весь круговорот быта порозовел, сопровождаемый теплотой. Теплотой, подаренной Абигэйл.
Зеленые глаза прорезали туман, смотря с неизменно неизмеримой энергией. Широкая улыбка, юркий взгляд, крепкий, уверенных хват, влачащий за собой. Казалось, в лучах этой приятной, бодрящей, раскачивающей активности можно провести вечность. Наслаждение ею подменило блаженство пустой пассивностью, оставляя следы, яркие образы, вспышки чувств и ощущений. Вспышки… начавшие угасать? Тише… Короче. Туманнее. Затишье перед бурей. Бурей бесформенного крика, скорчившего лицо Хэйла. Не сильно – окаменевшее от долгой апатии тело неспеша обретало пластичность. Но под жестким, разъяренным воплем лицо прогнулось, разойдясь складками. И я чувствовал это…
– …ал меня! Молчишь и улы… – едва узнаваемый в неистовом вопле девичий голос оставлял складки не только на лице, но на сердце. – Сделай же что… атит с меня такого отно… – розовый туман наполнился кровью.
Тяготящая вата с запахом металла не давала разглядеть ничего, помимо темно-зеленых глаз, смотрящих с укором. Со злобой, стремительно перерастающей в ненависть. Но отчего? Ведь Хэйл ничего не делал. Оттого, что не делал… ничего?
– Я ничего для тебя не значу! – глаза заблестели слезами. – Просто какая-то мошка! Кружу, жужжу, не кусаю и ладно! Тебе плевать! Всё равно!
Голос становился всё четче, покуда туман оседал. И темно-зеленые глаза уже не казались такими уж темными. Сухие губы разомкнулись, рука слабо потянулась вперёд. В ушах застучало напряжение. Гнет труда, втаптывающего в болезненное отчаяние. Старания… Для других? Так всегда было. Но теперь что? Подал голос, протянул руку. Без просьбы, но для неё. Или себя? Нет… ради них.
– Ты нуж-
Крик подавил его голос. Её крик, обретающий телесность, заталкивающий слова обратно в глотку. Толчок в грудь, жесткий, не смягчаемый ватой, которую Хэйл оттолкнул от себя в порыве ответить. Дребезжащее напряжение болью разнеслось по телу.
– Почему бы тебе просто не сдохнуть? Бессердечный, ленивый ублюдок! Сдохни!
***
О проекте
О подписке
Другие проекты