Этот ход хорош, если качество, которое может служить основанием для уважения, позитивно присутствует в каждом и если проблема состоит исключительно в том, чтобы закрепить ее должную меру за каждым человеком. Но, как уже и было упомянуто выше, кантианскими человеческими признаками можно злоупотребить, так что само существование того или иного качества перестает служить гарантией против негативной оценки.

Кантианские признаки человека не исчерпывают весь список возможных допущений относительно тех качеств, которые могут послужить основанием для уважения к людям. Так, Бернард Уильямс высказывает весьма интересное предположение, что каждый представитель рода людского обладает собственной точкой зрения, которую невозможно заменить ничьей иной и которая тем самым обретает качество уникальности¹⁵. Со всей очевидностью встает вопрос, почему точка зрения обладает в данном случае большей ценностью и моральной значимостью по сравнению с ничуть не менее уникальными и индивидуальными для каждого человека отпечатками пальцев. Но даже если допустить существование адекватного ответа на этот вопрос, проблема, связанная с возможностью существования негативных точек зрения, сохраняется по-прежнему. Есть ли что-то заслуживающее элементарного уважения в злопыхательской позиции Яго? Напротив, не является ли она в силу своей вредоносности поводом для оскорблений в его адрес? Даже если признать, что точка зрения Яго позволяет нам многое понять о человеческой природе, ее поучительная ценность сугубо функциональна и не является непреходящей. Не все, из чего мы можем извлечь урок, имеет непреходящую ценность. В конце концов, ужасающие эксперименты, проводившиеся Йозефом Менгеле над близнецами, не стали менее чудовищными от того, что продемонстрировали нам пределы человеческой выносливости. Информация, получаемая из дурных источников, не может обладать внутренней ценностью, несмотря на ее потенциальную поучительность. Даже если счесть позицию Яго или Ричарда III заслуживающей сохранения, это вовсе не означает, что импульс к ее сохранению обусловлен элементарным к ней уважением. Еще одна проблема заключается в том, что идея об уникальности точки зрения как основы элементарного уважения не удовлетворяет условию моральной релевантности. Широкий спектр жизненных позиций важен с человеческой точки зрения как источник разнообразного человеческого опыта, способного рассказать нам многое о природе человека как таковой. Возможно, иметь в распоряжении большее количество точек зрения и важнее, чем большее количество пунктов для наблюдения за звездами и далекими галактиками, однако это вовсе не значит, что носители этих точек зрения заслуживают больше уважения, чем мощные телескопы, посредством которых мы изучаем звезды.

Ограничение по непреходящей ценности

Мы по-прежнему находимся в поиске качеств, обосновывающих уважение к человеку. Кант накладывает дополнительное ограничение на выбор таких качеств, утверждая, что они должны оправдывать непреходящую ценность каждого человеческого существа. Но какую именно непреходящую ценность призваны оправдывать искомые качества?

Разграничение между потребительной и меновой стоимостью уходит корнями по меньшей мере в труды Адама Смита. Потребительная стоимость определяется пользой, которую тот или иной предмет приносит человеку в достижении его целей. Меновая же стоимость предмета есть его способность побуждать людей отдавать другие ценные предметы ради обладания им. Цена – это еще одно название меновой стоимости. Идея, лежащая в основе различия между потребительной стоимостью и ценой, заключается в том, что потребительная стоимость частично или даже полностью независима от субъективной оценки ценности предмета, которому она присуща, и складывается из объективного вклада, вносимого этим предметом в достижение человеком тех или иных целей. Например, потребительная стоимость алмазов неизмеримо ниже их меновой стоимости.

Меновая стоимость, как это следует из самого термина, подразумевает принципиальную заменимость ценного предмета. Однако потребительная стоимость также предполагает возможность замещения, ибо отражает ценность того или иного предмета как инструмента в достижении определенных целей. Инструменты же всегда заменимы. Подчас замена может оказаться менее эффективной, однако сама ее возможность сохраняется.

Напротив, непреходящая ценность (intrinsic value) основывается на идее незаменимости ценного предмета. Конечно, Бог воздает Иову за собственность, потерянную им в ходе ниспосланных ему чудовищных испытаний, однако когда Он дарует Иову вдвое больше детей взамен умерших, это не может быть расценено как компенсация или замена. Умершие дети Иова обладали непреходящей ценностью, которую даже сам Бог не может компенсировать, посылая ему новых детей.

Главный тезис Канта заключается в том, что каждый человек имеет непреходящую ценность. Данное утверждение вовсе не исключает ситуаций, при которых о людях можно судить с точки зрения их заменимости, оно лишь подразумевает, что в определенных контекстах такие суждения неприемлемы. Таким образом, полагает Кант, для того чтобы составлять основу уважения к людям, то или иное качество должно наделять их не потребительной и не меновой стоимостью, а именно непреходящей ценностью.

Ряд хорошо известных утилитаристских течений не принимает эту позицию. Утилитаристы считают, что человеческие качества, оправдывающие уважение к людям в силу их человечности, не могут одновременно служить подтверждением ситуативной незаменимости людей. Утилитаризм отрицает основополагающий характер данного требования применительно к уважению к людям. В соответствии с этим взглядом само понятие непреходящей ценности не имеет морального значения и есть не что иное, как фигура речи, позволяющая подчеркнуть крайнюю важность и незаменимость чего-либо. В данном случае незаменимость сводится к тому, что при обычных обстоятельствах мы не станем торговаться по поводу столь значимой для нас вещи. Но как бы ужасно ни складывались обстоятельства человеческой жизни, всегда найдется ситуация еще хуже, предотвращение которой оправдывает выбор меньшего зла, даже если возникающая при этом дилемма чудовищна, как выбор Софи из одноименного романа Уильяма Стайрона. Утилитарист считает, что отказ от выбора в подобных ситуациях равнозначен проявлению моральной трусости и не имеет ничего общего с восприятием каждого человека как «непреходящей ценности». Аргументация в пользу непреходящей ценности человека носит исключающий характер. В соответствии с ней при определенных обстоятельствах, когда встает вопрос о заменимости людей, недопустимо взвешивать все за и против такого решения, так как каждый из тех, чья судьба решается, представляет собой непреходящую ценность, не поддающуюся измерению и оценке на предмет возможной замены даже в случае, если такая «замена» предполагает единичную жертву ради спасения многих.

Но вписываются ли приводимые Кантом качества в рамки ограничения по непреходящей ценности? Возьмем, к примеру, ту же разумность: в своем «чистейшем» виде – у ангелов – она стирает всякую индивидуальность. Если заменить Гавриила Михаилом, никакой трагедии не произойдет. Эту интуитивную идею можно сформулировать в духе Аристотеля: человеческая индивидуальность определяется материей, которая делает одного человека отличимым от другого, в то время как одна и та же разумная форма является общей для множества людей. Соответственно, человеческая разумность допускает замену одного лица посредством их общей (разумной) формы. В этом смысле уникальность индивидуальных точек зрения, которую отстаивает Уильямс, в большей степени соответствует требованию незаменимости, чем кантовские качества.

Я не включаю кантианское ограничение по непреходящей ценности, которое основывается на утверждении о том, что только качества, связанные с непреходящими ценностями, могут оправдывать уважение к людям как к представителям рода человеческого, в мой перечень ограничений, относимых к качествам, оправдывающим уважительное отношение к людям. Применение принципа незаменимости к обосновывающим качествам привело бы к крайне строгим ограничениям в поиске таковых.

Радикальная свобода как обосновывающее качество

Мы продолжаем поиски человеческого качества или качеств, оправдывающих уважение к людям. До сих пор мы не проводили различия между способностями и достижениями. Способность – это потенция человека к достижению желаемой цели, тогда как достижение – это реально осуществленная способность. И способности, и достижения могут быть градированы. И те и другие распределены среди людей неравномерно.

Качество, которое, на мой взгляд, может оправдывать уважение к людям, коренится в способности человека к переоценке собственной жизни в любой ее момент и к последующему изменению.

Это связано со способностью людей раскаиваться в своих грехах в светском понимании этого слова, то есть, иными словами, отказываться от дурного образа жизни. Мое утверждение заключается в том, что люди обладают такой способностью. Даже если допустить, что люди наделены ей в разной мере, они тем не менее заслуживают уважения за саму способность меняться к лучшему. Даже самые отъявленные преступники заслуживают элементарного человеческого уважения, так как они в принципе способны переоценить свое прошлое и при наличии такой возможности прожить остаток своей жизни достойно. Причем речь здесь идет не о чести, проистекающей из человеческих заслуг. Проявление уважения за способность меняться ориентировано скорее на будущие, нежели на прошлые людские поступки. Люди заслуживают уважения не за силу воли к изменению своего образа жизни в будущем, но за саму возможность такого изменения. Таким образом, уважать людей – значит сохранять веру во всех и каждого, так как каждый способен кардинально поменять свой образ жизни.

Кант действительно считал Человека достойным уважения, так как тот свободен от каузальной паутины Природы, но Кант говорил не об «эмпирическом Человеке». Однако в данном случае речь идет об индивидууме, который по-настоящему свободен в радикальном смысле этого слова и благодаря этому заслуживает уважения. Радикальная свобода подразумевает, что, хотя прошлые действия, характер и окружение индивидуума накладывают некоторые ограничения на его действия в будущем, они тем не менее не могут их предопределять. Каждый способен начать вести такой образ жизни, который бы никак не соотносился с его прошлым. Проистекающее из этого уважение к людям основывается исключительно на том факте, что Человек не имеет природы, если понимать под «природой» набор характерных качеств, определяющих действия индивидуума. У животных есть природа, у человека же – нет.

Существует глубинная аналогия между понятиями лингвистического значения и смысла жизни. Лингвистическое значение предполагает возможность того, что череда сменявших друг друга в прошлом употреблений какого-либо термина не определяет его будущие употребления. Лингвистические употребления слова – это не заранее построенные железнодорожные рельсы, где единственный риск связан со сходом локомотива с пути. То же сравнение справедливо и применительно к смыслу жизни: ведь сумма прошлых действий человека не только не определяет его будущие действия, но и сам субъект этих действий может подвергнуть их переоценке в любой момент своей жизни. Локомотив жизни может менять направление движения по воле машиниста, пусть даже некоторые повороты на пути даются ему легче, чем другие.

Что мы можем сказать о злодее, которому представилась возможность осмыслить свою жизнь, но который несмотря ни на что ценит творимое им зло как результат собственного свободного выбора? Равнозначно ли это нарушению выдвинутого нами второго критерия, сводящегося к тому, что оправдывающее уважение качество не должно оставлять места для злоупотребления им? Николае Чаушеску верил, что действует как патриот во благо своей страны. Имеет ли значение тот факт, что он был свободен в своем выборе? Эйхман после суда над ним в Иерусалиме подтвердил добровольный характер своих нацистских убеждений. Не должно ли в таком случае быть достойным уважения содержание выбора, а не сама его возможность? В таком случае не должно ли содержание выбора, а не просто его возможность как таковая быть источником уважения? Оба упомянутых мной злодея – Чаушеску и Эйхман – жили как злодеи и умерли как злодеи. Их конец не стал искуплением злодеяний, совершенных ими при жизни. Однако, как уже подчеркивалось выше, уважение, о котором идет речь, не имеет отношения к прошлым деяниям и не привязано к способности человека меняться в будущем. Уважение это опирается на сам факт открытости будущего. Уважительное отношение к людям зиждется на представлении о том, что их будущее открыто и что они могут изменить свои жизни к лучшему посредством конкретных действий или переоценки своего прошлого.

Обоснование уважения к человеку с позиции радикальной свободы очевидным образом сталкивается с вопросом о том, являются ли люди свободными в радикальном понимании этого слова. Б. Ф. Скиннер справедливо связывает понятие достоинства с понятием свободы, только вот поддержание достоинства требует неоправданного, с его точки зрения, количества свобод. По мнению Скиннера, разница между свободой и несвободой сводится к разнице между скрытым и явным подкреплением. В первом случае сторонним наблюдателям сложнее проследить связь между стимулом и ответной реакцией, но в обоих случаях ответные реакции людей контролируются системой подкрепления. Скиннер считает достоинство как свободу от стимулирующих мер не более чем иллюзией. Самое большее, к чему можно стремиться, так это к замене стимулов негативных и неприятных стимулами явными и позитивными. В этом и заключается единственное отличие антиутопии, описанной в романе «1984», от утопии, представленной в «Уолдене Два».

По Скиннеру, идея достоинства иллюзорна и строить на ней социальные теории опасно. Вместо нее, считает он, желаемое общество должно строиться на позитивном подкреплении. Разница между свободным человеком и рабом заключается в природе движущих ими стимулов: первый испытывает удовольствие от позитивного подкрепления, тогда как второй страдает от негативного. «Перерождение» человека, ведшего греховную жизнь, является не актом его доброй воли, а результатом подкрепления. Кающийся в своих злодеяниях Альберт Шпеер ничем принципиально не отличается от Алекса из «Заводного апельсина», который подвергается жестокой процедуре перевоспитания с применением сложного оборудования. Разница между ними в том, что в случае со Шпеером мы не можем видеть явных стимулов к раскаянию, тогда как в случае с Алексом они налицо. Но только и всего. Возможность радикально поменять модель поведения в будущем является следствием подкрепления, а не выбора. Таким образом, эта возможность не может служить оправданием человеческого достоинства.

Значение качества, которое я предлагаю в качестве оправдания уважения к каждому человеку в отдельности – наличие способности менять свою жизнь, – зависит от ответа на вопрос о том, наделены ли люди такой способностью. Но можно сказать, что сам поиск оправдания уважения к людям предполагает ее наличие, так как способ обоснования, включающий похвалу и порицание, подразумевает, что люди могут вести себя иначе. Это значит, что, если я ошибаюсь в своем предположении касательно наличия у людей необходимой для оправдания уважения к ним свободы, моя ошибка заключается не только в выборе оправдывающего качества, но также и в допущении возможности обосновать что-либо вообще в области морали.

Имеется и более серьезный аргумент против оправдания уважения к людям на основании их способности раскаиваться: такое оправдание не удовлетворяет требованию, гласящему, что уважительное отношение не должно основываться на качестве, которое может быть использовано во зло. Однако если обосновывающее качество – это способность радикально изменить собственную жизнь посредством раскаяния (или, иными словами, человеческая способность действовать свободно), то она может быть применена двояко: для изменения жизни как к лучшему, так и к худшему. На примере толстовского отца Сергия мы можем проследить движение в обоих направлениях в рамках одной жизни. Сосредотачиваться лишь на одном из них, а именно на изменении жизни к лучшему – значит совершать ту же ошибку, что и многие другие, кто пытался найти качества, которые бы оправдали уважение к человеку, но оставлял без внимания потенциальные негативные стороны этих качеств.