Глава 4

В аудитории ещё чувствовалось напряжение после истории Евгения. Я закрыл папку, отпил воды и немного выждал, давая тишине уплотниться.

— Давайте начнём с простого, — сказал я. — Не про диагнозы. Про вас. Что вы чувствовали, пока слушали его?

Пауза была длиннее, чем положено на семинаре. Студенты шуршали тетрадями, кто‑то отвёл взгляд в телефон. В таких моментах всегда есть один, кто не выдерживает.

— Мне было… неприятно, — сказала девушка с третьего ряда. — Не знаю, как правильно описать. Как будто он… переходит какие‑то границы. Это… неприлично.

Я кивнул.

— Что именно «неприлично»? Его фантазии? То, что он о них говорит? То, что вы это слышите?

Она смутилась, поправила ручку.

— Ну… всё сразу. Мужчина в женских сапогах… родитель застал… — она запнулась, подбирая нейтральные слова. — Я не понимаю, как можно этим… гордиться. И вы… приглашаете его в аудиторию. Это… — она поискала взглядом поддержку, — неправильно, мне кажется.

Кто‑то на задней парте хмыкнул. Я перевёл взгляд в зал.

— Кто‑нибудь ещё? Сейчас не анализ, а реакция. Только честно: «мне мерзко», «мне жалко», «мне смешно» — всё годится. Это не экзамен.

Рука поднялась в конце ряда, у стены. Высокий парень, аккуратная борода, блокнотик в руках.

— Лично мне было интересно. И… местами даже… — он замялся, но досказал, — возбуждающе.

По рядам прокатился смешок, кто‑то фыркнул.

Я замечаю не только смешки, но и то, как несколько человек быстро опускают глаза в тетради, как девушка с третьего ряда напряглась, прижала локти к корпусу.

— То есть вы, — уточнил я спокойно, — испытывали сексуальное возбуждение, слушая, как мужчина рассказывает о том, как его бьют и как он надевает женские сапоги?

— Нет. Я ловил себя на том, что мне… нравится эта открытость. Но и да… картинка в голове включалась.

На последнем ряду кто‑то едва слышно присвистнул. Классическая защитная реакция: осмеять, прежде чем признать, что у тебя тоже есть картинка в голове.

— Спасибо, — сказал я. — Это и есть то, ради чего мы здесь сидим. Не ради правильных терминов, а ради вот этих «мне неприятно» и «мне показалось…».

Я повернулся к девушке.

— Вы сказали: «неприлично». Давайте попробуем разобрать, что это значит. У нас в культуре есть два больших табу. Первое: «нельзя делать». Второе: «нельзя чувствовать». С «нельзя делать» нам проще. Есть законы, мораль, договорённости. Нельзя причинять вред другому без его согласия. Нельзя трогать ребёнка. Нельзя заставлять. Это про действие.

Я сделал короткую паузу.

— Но есть ещё «нельзя чувствовать». Нельзя возбуждаться от чужой истории — это «грязно». Нельзя представлять себя на месте того, кто сейчас рассказывает эту «грязь» — это тоже «грязь». Нельзя позволять себе. И вот здесь начинается настоящий хаос. Потому что с чувствами гораздо сложнее договориться, чем с поведением. Они приходят сами.

Я заметил, как несколько человек в первом ряду чуть привстали над тетрадями — наконец началось то, ради чего они пришли.

— Скажите, — я снова обратился к девушке, — если вы чувствуете отвращение, это делает вас плохим человеком?

— Наверное, нет… — неуверенно ответила она.

— А если вы чувствуете возбуждение, слушая Евгения?

Она вспыхнула.

— Но я не чувствовала… — поспешно сказала она.

— Хорошо, — я кивнул. — Давайте уберём личное. Допустим, кто‑то в этой аудитории возбуждался, слушая Евгения. Это делает его менее приличным? Менее достойным? Менее способным к эмпатии?

Тишина была плотной.

— Нам проще осудить объект, чем признать свою реакцию, — продолжил я. — Сказать: «Он извращенец, это неприлично» легче, чем: «Во мне что‑то шевельнулось, и я не знаю, что с этим делать». Потому что, как только вы признаёте второе, ответственность за это чувство остаётся с вами. Не с Евгением, не с его сапогами, а с вами. Но вы пришли учиться психотерапевтическим моделям, а, согласно Фрейду, корень многих психических проблем лежит в зоне сексуального влечения, желания и его сокрытия. Вам придётся научиться рефлексии, если вы собираетесь работать с клиентами и идти в глубину, затрагивая эти темы. Вы будете годами разбирать проблему Евгения с его партнером и не продвинетесь ни на йоту, если не коснетесь того, что сейчас вызвало отторжение.

Я сделал паузу.

—И то, что с вами сейчас происходит, с вашими ощущениями —это тоже нормально. Так вы познаете себя через терапию других. И только так вы сможете понять, насколько глубоко вы готовы работать и готовы ли стать тем специалистом, к которому будут записываться и платить большие деньги.

Я медленно прошёлся взглядом по рядам.

— В психотерапии мы разделяем три вещи. Первое — фантазия. Второе — чувство, возникающее рядом с этой фантазией. Третье — действие. Фантазировать можно о чём угодно. Чувствовать — тоже. Граница проходит там, где вы начинаете действовать.

Я подчеркнул:

— Осуждать действие, которое наносит вред другому, — нормально и нужно. Осуждать человека за то, что он чувствует возбуждение или отвращение, — бессмысленно. Это всё равно что осуждать за то, что у него поднимается температура при инфекции.

— Но общество же… — начала кто‑то с первого ряда.

— Общество, — перебил я мягко, — веками учило нас прятать не действия, а чувства. Делать можно было многое, если это не обсуждается. Бить жену дома — пожалуйста, главное не выносить сор из избы. Ходить к проституткам — тоже. Но говорить: «Мне нравится, когда меня унижают» или «Я возбуждаюсь от того, что слышу эту историю» — вот это неприлично. Не потому, что это хуже, а потому что становится видно.

Где‑то справа кто‑то тихо прощёлкал ручкой. Я почувствовал знакомое лёгкое напряжение в зале: граница «разрешённого» обсуждения двигается, и это немного страшно и притягательно одновременно.

— С психотерапевтом происходит то же самое, — добавил я. — Вы будете сидеть напротив человека, который рассказывает о своих желаниях. И если вы честно отнесётесь к себе, то заметите: иногда вы будете чувствовать отвращение. Иногда — жалость. Иногда — возбуждение. И если вы сделаете вид, что этого нет, вы станете опаснее, чем любой клиент.

Я сделал вдох.

— Потому что тогда ваши непризнанные чувства начнут управлять вами из‑под стола. Вы будете строже к тем, кто вызывает отвращение, мягче к тем, кто вам симпатичен, и агрессивно осуждать тех, рядом с кем вам… приятно. Чтобы не признавать, что вы живой.

Девушка с третьего ряда молчала, глядя в тетрадь.

Она подняла на меня глаза — упрямые, чуть обиженные.

— Я… не хочу, чтобы это считалось нормальным, — сказала она. — Если мы перестанем говорить «это ненормально», где тогда граница? Все начнут делать, что хотят?

— Хороший вопрос, — я улыбнулся краем губ. — Где граница? Между «нормальным» и «ненормальным». Между приличием и неприличием. Между тем, что допустимо чувствовать, и тем, что допустимо делать.

Я посмотрел на часы: время почти вышло, но мне было интересно провоцировать их на высказывания и чувства.

— Попробуйте на сегодня взять одну мысль, — сказал я, обводя взглядом аудиторию. — Нормальность — не там, где «у всех так». И не там, где «никому не вредно». Нормальность — очень шаткая конструкция из того, что вы готовы признать в себе, и того, что вы обязаны сдержать ради другого. И каждый раз, когда вы говорите: «Это неприлично», проверяйте: вы сейчас защищаете чьи‑то права или своё право не чувствовать?

Я закрыл блокнот.

— На этом мы сегодня завершим. А вам домашнее задание… — я позволил себе лёгкую иронию, — можете понаблюдать за собой по дороге домой. Какие истории вы прокручиваете в голове, чьи сапоги, халаты и ванны там всплывут. И что с этим делает ваше внутреннее «это неприлично».

Стулья заскрипели, аудитория зашевелилась.

Когда дверь за последним студентом закрылась, я остался в пустой аудитории.

Столы, стулья, доска с парой нестертых слов: «фантазия», «стыд», «границы». На подоконнике — забытая кем‑то пластиковая бутылка. За окном серело.

Я сел на край стола и прислушался к себе.

Честный ответ на вопрос, который я только что задавал им: что я чувствовал, слушая Евгения?

Нет, не так. Что я чувствовал, наблюдая, как на словах «сапоги» и «ремень» у половины аудитории чуть меняется дыхание?

Я закрыл глаза на секунду. Внутри всплыла не аудитория и не Евгений. Всплыл номер дешёвой гостиницы, оранжевый свет фонаря, падающий на кожу женщины, стоящей ко мне спиной.

И моё собственное, очень отчётливое тогдашнее ощущение: «Так нельзя. Но я всё равно хочу».

Я открыл глаза, выровнял дыхание, взял сумку. На автомате отметил в блокноте коротко:

«Семинар. Тема: неприлично чувствовать. Моя реакция: номер в отеле , спина женщины, оранжевый цвет. Откуда такая точность воспоминания?»

Я по привычке достал телефон, проверил сообщения. Одно — от неё.

«Сегодня можешь? Через два часа. Та же гостиница».

Я немного задержал палец над экраном, прежде чем написать: «Да». Все мои сегодняшние речи про «фантазии, чувства и действия» аккуратно сложились в одно короткое действие.

На улице серость и город, в котором людям по‑прежнему неприлично говорить, чего они на самом деле хотят.