— Ты чего? — остановили его девчонки. — Там же просрочка одна! И укатили с самой большой телегой. А он остался в алкогольном отделе думать о том, когда вдруг стал называть их в своих мыслях «девчонками». Глаза по-прежнему видели немолодых и не очень красивых теток — кто-то без зуба-другого, кто-то весом под сотню, кто-то с редеющими волосами. А изнутри уже прорвалось узнавание.

Дашка-цыганка, которая хвасталась, что в ней намешано сорок разных кровей. С годами стало ясно, что больше всего еврейской. Олюшка, которая, по слухам, в одиннадцатом классе спала с ментовским генералом — а сейчас замужем за дальнобойщиком на десять лет младше. Настенька, восторженная поэтесса, не от мира сего, которой обещали, что она станет легендой своего поколения — а стала многодетной матерью.

Общими силами рачительно собрали «хорошие, качественные продукты». Матвей удвоил количество упаковок, доложил туда нормального алкоголя, особенно напирая на коньяк. Заплатил за все сам, отмахнувшись от «скидываемся по…»

Парни потом по одному подходили, совали купюры. — Нехорошо, что ты один проставляешься. — Забей, я это бабло наворовал, — кривился Матвей.

От этих честных порывов было еще мерзее. Ему были рады не потому, что «барин» приехал и всех накормил. А как будто по-настоящему. И позвали его с собой не ради деликатесов, а реально ради компании.

Хотелось крикнуть — вы что, идиоты? Вы не помните, как я вас ненавидел?

Как ходил везде в одиночестве во всем черном и с перстнем-когтем, как гребаный принц-полукровка, выебывался на все деньги? Как рассказывал, что задушил подушкой умирающую бабушку, чтобы получить свою комнату? И смотрел в глаза настоящей смерти, когда вы видели трупы только в кино? Как заявлял гордо, что да, в свои восемнадцать все еще девственник, потому что — а с кем? С этими дешевыми шалавами?

У «этих шалав» уже были внуки, чьи фото они показывали классухе, которая умудрялась отличать младенцев между собой и ворковать: — Как на бабушку похож! А у тебя, Демидова, точно на сынулю! Точнее, на отца его. Думаешь, никто не знал, от кого ты залетела тогда?

Матвей, когда ехал сюда в новогоднюю ночь, конечно, задумался, что по традиции надо бы загулять с какой-нибудь из неприступных королев класса. По традиции встреч одноклассников. Трахаться с ней в единственной гостинице города и жаловаться на жену, пока она одевается.

Но было не с кем. Вокруг — одни почтенные матери семейств, рассуждающие об аморальности современной культуры. У одной варикоз, у другой диабет, третья горстями по будильнику пьет таблетки, не признаваясь, от чего. И все выглядят, ну… Как выглядят обычные сорокалетние женщины. Он привык к другому.

Реально — не с кем. Если какая ровесница и осталась незамужней и свежей, из родного города она сбежала, как и он когда-то.

— Аленка в Москве в банке работает, знаешь? Не сталкивался с ней?

Только люди из провинциального города могут задать такой вопрос. Не сталкивался ли ты в пятнадцатимиллионной Москве с Аленой, которую последний раз видел, когда ей было семнадцать? Да может даже и трахался, но как теперь узнать?

Вслух он ответил другое. — Покажи фотку, что ли.

Фотку ему показали. На ней была хоть и ухоженная и вполне ничего себе дама, но совершенно незнакомая.

— А мы точно были знакомы? — Да ты с ней на химии даже сидел! Не помнишь, что ли? — Нет. — Ну Воробьева! Она еще на экзамены пришла с фиолетовыми волосами! Чуть не вылетела из школы перед выпуском! — Ребят, а я точно из вашей параллели?..

Они ржали так, будто он придумал лучшую шутку года.

— Лизу-то помнишь? Громову? Ты за ней бегал же!

Лизу он помнил. Светлые невесомые волосы, серые глаза за стеклами очков. У него потом был фетиш на очки, даже Леру заставлял надевать и трахал в них. Потом отпустило.

— В Лондоне сейчас! В каком-то рекламном агентстве. Молодец, умная. — Маринка Гоголева замуж за турка вышла, умотала в какие-то турецкие ебеня, туда даже туристы не добираются. Говорят, ислам приняла!

Гоголеву не помнил. Но на общем фото класса вдруг узнал — да, точно. Сейчас кажется, что она чуть ли не самая красивая из всего выпуска, а тогда считалась серой мышкой.

Выходил покурить на мороз, чтобы передохнуть от духоты этих слишком теплых посиделок. Как будто провалился в чью-то чужую жизнь. Ему и в голову не могло прийти, что он окажется в такой компании не то что через двадцать — даже через пятьдесят лет после того, как бежал от мещанской и банальной жизни.

Возвращаясь, не стал включать свет в коридоре, снял ботинки, нашаривая гостевые тапочки, и вдруг почувствовал сначала запах лекарств и старости, а потом — объятия. И поцелуй в щеку сухих губ. Он с трудом подавил порыв брезгливо вытереться, но решил по терпеть.

— Эх, Мотя, Мотя… — полушепотом сказала классуха. — Я так тобой горжусь, мой мальчик. Ты всегда был такой необычный, такой яркий. Нездешний. Я так рада, что не ошиблась в тебе, что ты добился всего, чего хотел, живешь настоящей жизнью. — Да не то чтобы… — пробормотал он в замешательстве, не зная, как на такое реагировать.

Но она уже отпустила его и вернулась к столу в большую комнату, где среди галдежа и звона бокалов украдкой вытерла слезы. Матвей не стал заходить. Вернулся к машине и поехал домой.

На обратном пути в город Матвей купил нормального коньяка и заехал на берег реки.

Бескрайняя белая гладь, от которой слезились глаза, раскинулась от горизонта до горизонта. Матвей глотнул терпкого огня из маленькой бутылочки и кивнул сам себе — вот так он себе это и представлял. Знакомый благородный вкус, оттеняющий пустоту и бессмысленность погружения в прошлое.

Он нисколько не жалел, что приехал в город своего детства.

Это обязательно надо было сделать, чтобы увидеть свою альтернативную судьбу.

Отражение нынешней жизни. Якобы — пустой.

Ведь и в книгах пишут, и в сериалах показывают, и даже в пабликах ВК разгоняют, что с годами начинаешь ценить простоту и искренность.

Что люди, которые знали тебя с детства, дома, мимо которых ты бегал в школу, эта вот лавочка на берегу, где вы бухали в каникулы — это и есть То Самое Настоящее.

Смысл.

Сердце жизни.

А блеск столиц, пачки денег, дорогое шампанское, девки, задирающие длинные ноги на торпеду в твоей машине, летящей на скорости двести — это хлам. Скука. Бессмысленное забивание эфира навязанными в соцсетях ценностями.

Мол, только от маминых пирожков ты почувствуешь себя счастливым.

Ерунда.

Вот эти полосатые вязаные дорожки в коридоре, вышивка крестиком, висящая в рамочке на стене, дешевые свечки из «фикспрайса» на столе среди колбасной нарезки — это примитивно. Убого. Тоскливо. Тупо.

Если у тебя нет ни шампанского, ни девок, ни тачки, которая может гнать за двести — тогда да! Учись обманывать себя, что семья это главное в жизни и для счастья достаточно детского смеха и горячего борща на столе. А не полетов на вертолете вокруг Бурдж-Халифы и секса с пятью негритянками в джакузи.

Он вытащил из кармана телефон, ткнул в экран и чертыхнулся.

Ну, разумеется, аккумулятор за неделю сел.

Пришлось ползти обратно в машину через сугробы и ставить его на зарядку.

Обратно на мороз уже не хотелось, Матвею и отсюда отлично было видно укрытую снегом гладь реки, над которой вились черные силуэты птиц.

Телефон поймал электричество и пискнул, включаясь и демонстрируя логотип.

И тут же натужно крякнул, зависнув от уведомлений, которые, опережая друг друга, рвались на экран. Смс, сообщения в мессенджерах, уведомления из приложений, пропущенные вызовы — все сотни и тысячи от десятков и сотен людей, которые долбились в лички, пытаясь его достать за прошедшую неделю.

Все-таки люди слишком общительные.

Матвей промотал экран, игнорируя тех, кто его не интересовал.

Пролистнул рабочую папку. Пошло оно лесом.

Открыл лишь несколько чатов.

Паша:

1.1.26 С НОВЫМ ГОДОМ!!!!!!!

3.1.26 Посмтри письма третего янвря на почтее.

4.1.26 Срочно!

4.1.26 Нет, ты где?

5.1.26 Я тебе звонил!

7.1.26 Не убивай меня, твоя тут приехала встречаться с другой твоей.

7.1.26 Матвей! SOS!!!!!!

7.1.26 Матвей Александрович, уведомляю вас о том, что выслал заявление об отпуске с последующим увольнением заказным письмом. Две недели начинают считаться со дня регистрации письма в организации и мне пох, когда ты его увидишь, ебал я этот цирк.

Лера :

31.12.25 Надеюсь, ты сдох и поэтому забил на НГ.

1.1.26 Правда что ли сдох?

7.1.26 С Рождеством, любимый

Вика :

31.12.25 Ты не вернешься?

31.12.25 Спасибо за то, что выслушал

1.1.26 С новым годом! Желаю, чтобы твои мечты всегда сбывались так, как тебе и не представлялось! Пожалуйста, всегда будь тем, кто ты есть сейчас, потому что если не ты — то кто будет тобой?

1.1.26 Не заедешь сегодня? Можно продолжить.

3.1.26 Моих не будет до седьмого, приезжай, у меня шикарная утка с апельсином.

Полина :

1.1.26 С новым годом, Матвеюшка! Спасибо тебе за все! Ты самый лучший!

Марта :

1.1.26 С Новым Годом! Удачи!

В детстве родители каждую зиму выбивали ковры на таком вот чистом свежем снегу.

Говорили, что ни один, даже лучший моющий пылесос не справляется так, как старый добрый веник и снег.

Потом ковры вновь расстилали в комнате, и они еще целый вечер пахли чистотой и чем-то новым, свежим.

Матвею казалось, что эта неделя выбила его, оставив всю пыль прошлого года на белом глубоком снегу.

Реально.

Нет тут никакой истины, никакого тепла, никакого настоящего смысла.

Никому из тех, кто остался в родном городе, он так и не позавидовал.

А вот они ему — да.

Ни с кем не захотелось здесь остаться.

Ничего не захотелось забрать с собой.

Может быть, он действительно нездешний. Другой.

Человеческие чувства и эмоции — это просто материал для манипуляций.

Тот, кто любит сильнее — прогибается активнее.

Матвей снова открыл чат с Мартой.

Да, он что-то почувствовал. Но это не была слабость, на которой можно сыграть.

Это была ярость от потери контроля.

Над собой. И над ней.

«С Новым Годом! Удачи!»

Надо же. Не забыла поздравить начальника, соблюла правила этикета.

Он настучал ответ:

«Прости, дорогая, повторять не будем. До сих пор твою волосню из зубов выковыриваю. Ломалась красиво, а стала такой же подстилкой, как твоя подружка Вика. С новым годом! Удачи!» — отправить.

Матвей даже не стал возвращаться в родительский дом, чтобы попрощаться.

Сразу от реки заехал на заправку и рванул обратно в Москву.

Трасса была раскатана хорошо, видать, и трактор прошелся, и с Нового Года успели наездить. По обочинам высились сугробы выше человеческого роста, заслоняя собой темные ели.