Глава пятая. Матвей. Смутный сон

Снег среди деревьев лежал нетронутый, не было видно даже звериных следов. Здесь, на старом кладбище на краю города никто и не думал прокладывать дорожки, обносить могилы оградками, устанавливать фонари и скамейки.

Когда-то это было солдатское кладбище, оставшееся с войны. Потом здесь стали хоронить умерших уже в мирное время, так постепенно оно и разрослось.

Местным уже привычно — гуляешь по лесу и вдруг видишь могильную плиту. А следом железный крест. А за ним — высокий дорогой обелиск из гранита. Так и понимаешь, что забрел на местное кладбище.

Начиная с весны тут протаптывают тропинки и можно пробраться почти к любой могиле, но среди зимы слежавшийся снег глубокий, в нем увязаешь по колено.

Матвей давно не чувствовал промокших и заледенелых ног, но продолжал пробираться по сугробам от одной плиты к другой.

В планах было посидеть на единственной на все кладбище скамейке рядом с крестом с табличкой «Семен Волков, 1940-2001».

Но скамейка оказалась заметена край в край — с тем же успехом можно было сесть прямо на снег.

Чуть выше оказалась железная оградка, и Матвей присел на узкую перекладину. Достал из-за пазухи небольшую бутылочку дешевого коньяка.

— Кто бы мог подумать… — сказал он сам себе вслух. — Что в сельском продуктовом не окажется ни «Хеннесси», ни даже «Арарата»?

Свинтил жестяную пробку, запрокинул голову к белому зимнему небу, делая глоток.

— Совершенно никто не мог, — ответил сам себе. — Обычно же там полный фарш, от черной икры до «Кристалла».

Хотя, наверное, единственный «Кристалл», который знают жители его родного города — водочный завод. Спасибо, что хоть такой «коньяк», подкрашенный чаем, здесь нашелся.

Почему-то поминать мертвых водкой казалось ему звенящей пошлостью.

Как будто тем самым он признается этому городу — я такой же, как и все тут, я местный, я не изменился за двадцать лет в столицах.

Он явился к родителям через час после наступления Нового Года. Без звонка, без предупреждения. Словно проверял — будут ли ему рады.

Выезжая из Москвы еще в старом году, успел заехать по пути в дорогой супермарке, не глядя сгреб с витрины подарочные корзины, надеясь, что туда насовали каких-нибудь приличных деликатесов, которые поразят неизбалованных родных.

Поразили так сильно, что уже через десять минут восхищенных вздохов: «Сашк, Сашк! Глянь, фуа-гра! Настоящая, что ли? Как в фильмах? Ой, а сыр-то какой! Запрещенка, что ли? Моть, ну куда ты убегаешь, дай обниму любимого сыночка!» — он свинтил на балкон курить.

Мать осталась разбирать корзины, откладывая повторяющиеся коробочки и баночки «на Рождество», «на Старый Новый Год», «на день рождения», а остальное выставляя сразу же на стол. Отец разглядывал красивые бутылки через толстые стекла очков и смущенно убирал дешевое шампанское из холодильника, пряча его в картофельный ларь, будто стыдился скромно накрытого стола.

Матвея усадили на лучшее место, в батино любимое кресло. Тут же навалили на тарелку салатов и закусок.

— Это же твой любимый, с чесночком! — уговаривала мама.

— Дай ему выдохнуть спокойно! И моих грибочков подложи! — Командовал отец.

— Ой, а тебе приготовить может что-нибудь? Курочку пожарить? Соскучился по моей курочке? — суетливо подхватывалась мама.

Рядом с тарелкой положили пульт от телека. Как самому дорогому и ценному гостю доверили выбор, что смотреть в главную ночь в году.

Матвей сидел как икона в красном углу, как свадебный генерал, уже нажравшийся до состояния недвижимости. Пить, впрочем, не мог. Как и есть.

Конечно, положил и салат с чесноком, и грибочки, и селедку, но в глотку лился только кислый до сведенных скул морс.

Мать между беготней на кухню и обратно успела похвастаться подружкам, а те разнесли новости по всему городу. Потому часов после двух, когда отгремели фейерверки, в гости потянулись бывшие одноклассники.

Здесь еще сохранились старые традиции всю новогоднюю ночь ходить по друзьям, родственникам и знакомым, пробовать новые салаты, восхищаться рецептами, дарить подарки и оценивать роскошь новогодних угощений. Поэтому родители были только рады, а вот Матвей все не мог понять, кто все эти люди и зачем они они сюда пришли.

— О, дружище! Сколько ты домой-то не заезжал? Лет пять? — хлопали его по спине какие-то отвратительные сорокалетние мужики с огромными животами.

— Ты надолго к нам? До Рождества останешься? — деловито спрашивали оплывшие тетки в кофточках с люрексом.

Хотя нет — это в детстве мамины подруги были с люрексом.

А это, как выяснилось, его ровесницы. И на кофточках пайетки.

Мужики, стало быть, одноклассники.

Веселые и лысеющие, они абсолютно искренне были рады его видеть.

Эта вот радость — без подколок, без камней за пазухой, будто они реально соскучились и не понимали, что он не пять, не десять, а все пятнадцать лет здесь не был — была хуже всего.

Все изменилось и все осталось прежним.

Раньше заставляли смотреть фото в альбомах, сейчас показывали на экранах телефонов.

— Это сыночек мой, в Вологду поступил, инженером будет!

— Прошлой весной взял себе подержанный «кашкай», гля какая зверюга. Ну я его заколхозил слегка, зато уютно как дома.

— Наконец дом достроили! Помнишь, батя мой еще фундамент заливал? Мы правда тот фундамент разбили, там не бетон, песок сплошной был…

— Марья Сергеевна померла в ноябре. Крепкая была тетка, до последнего учила моего спиногрыза физике, у нее еще советские учебники дома лежали.

— В феврале полетим в отпуск в Китай! На что нам та Турция, слушай! У них холодрыга уже в сентябре, а там тропики и кормят не хуже, говорят.

Когда узнали, что Матвей пробудет у родителей до конца каникул, предложили на Рождество метнуться всей компанией в соседний город к классухе.

— Да, жива еще! Будет рада увидеться! — заверили его. — Наташка с ней общается часто, чуть замуж за ее сына не вышла, прикинь? Помнишь ее сопляка, он на задней парте сидел рисовал?

Мама, услышав, что он задержится, так обрадовалась, что грохнула хрустальную селедочницу прямо с той селедкой. Все начали орать, что на счастье.

Не выдержав шума, Матвей вышел покурить. Спрятался от ветра и людей за свой «Лексус», но его, разумеется, нашли.

Те бывшие крутые парни, что стебали его в девятом классе за то, что курил не взатяг, столпились вокруг и со знанием дела обсуждали, по сколько тысяч километров ходят моторы «тойот» без ремонта, как часто надо менять масло в коробке и какие диски лучше брать, чтобы и понты, и недорого.

Когда начинал говорить Матвей — негромко, спокойно — замолкали и почтительно слушали.

Звали к себе в гости, но сразу оговаривались:

— Тебе, наверное, у нас скучно будет. Жена родила недавно, младенец орет, да и вообще…

Сразу готовились к отказу. Это уважение, доходящее до подобострастия, вызывало изжогу.

— Заеду, заеду, — морщась, говорил он. — Числа второго-третьего. Только надо купить что-то к столу. Где у вас тут приличное бухло купить можно?

К утру все разошлись. Как раз к бледному зимнему рассвету. Родители уже спали, а ему вдруг захотелось тишины и пустоты.

И взглядов тех, кого он еще помнил.

Здесь, на окраинном кладбище, с керамических овалов на крестах и надгробьях были его настоящие одноклассники.

Те, кто не дожил до выпуска. Неудачно прыгнул с тарзанки, отравился паленой водкой, был убит гопотой за мобилу. Вскрылся сам.

Те, кто ненадолго забежал во взрослую жизнь и сразу вышел.

Умерла в родах, сторчался, разбился на трассе.

Дальше были знакомые имена, но незнакомые лица. Рак, сердечный приступ, инсульт, ковид, диабет. Это уже без него.

Что ж так быстро умирали-то. Больше половины класса уже нет.

А он — здесь.

Вернулся домой, когда мать уже проснулась и собирала первый новогодний завтрак. Как положено — бутерброды с икрой, заветрившиеся салаты, несъеденное горячее, торт. Увидев посиневшие губы, всплеснула руками и побежала за шерстяными носками.

Руками терла его замерзшие ступни, пока Матвей пил обжигающий чай с шиповником и остатками коньяка.

Тут и спохватился, что забыл купить подарки. А ведь никто и словом не напомнил!

Ни одноклассники, ни мать с отцом.

Пока ноги горели от насыпанной в носки горчицы пополам с перцем, залез на маркетплейсы и назаказывал всякой херни: шелковую пижаму, серьги, массажер матери. Отцу кроссовки, новый телек и лыжи.

Одноклассникам решил подарить телефоны.

Вспомнилось, как однажды обсуждали передачу по телеку про детдомовцев, которым спонсоры каждый год привозят последние айфоны и айпады, а они их разбивают через неделю.

Тогда жить в родном доме не всем казалось таким уж преимуществом. Айфон круче.

Выступить этаким Дедом Морозом, который принес подарки с двадцатилетним опозданием показалось прикольной идеей.

Потом додумался спросить у отца:

— Пап, чего матери подарить? Вот вообще без ограничений бюджета. О чем она мечтает?

— Шубу, — не задумываясь, ответил отец. — Говорит, всю жизнь прожила, а норковой шубы, как у нормальной женщины, никогда не было.

Задал тот же вопрос матери. Ее ответ удивил ее сильнее.

— В смысле — мотоцикл?! Отцу семьдесят с лишним! Какой мотоцикл? Ты что, разрешишь ему гонять?!

— Ну, а когда ж еще, если не сейчас? — спокойно ответила она. — Жизнь-то кончается.

Сделав заказы, Матвей выключил телефон и засунул в бардачок машины.

Неделю о нем не вспоминал, гуляя на чьей-то днюхе, на крестинах, колядуя с какими-то совершенно незнакомыми людьми, которые почему-то помнили о нем то, что он и сам забыл.

О том, что и кто осталось в Москве, он в эти дни не думал. Совсем. Будто тот мир остался во сне, который уже к обеду вспоминаешь только смутными обрывками.

В Рождество собрались к классухе. По пути заехали наконец в приличный супермаркет, где Матвей собирался вновь сгрести подарочные корзины, чтобы не заморачиваться.