— А вот и социальная инфраструктура! — провозгласила она, указывая рукой на синюю кабинку. — Кстати, обратите внимание, туалет ярко-синий — это чтобы его было видно из космоса. Очень удобно для работников леса. А также для всех, кто, как говорят у нас в народе, не отличает берёзу от сосны, но очень хочет приобщиться к природе!

Она сделала паузу и добавила, понизив голос до интимного шёпота:

— Говорят, если долго смотреть на этот туалет, он начинает смотреть на тебя. Но я проверять не буду, потому что у меня прямой эфир и я ещё не замужем.

Бабушка, стоящая с внуком в первом ряду массовки, краем уха услышала это и покачала головой.

— Замужем она не замужем, — проворчала бабушка. — А туалет платный.

Афоня между тем уже делал свой первый шаг к кабинке. Походка его изменилась: из расслабленно-наглой превратилась в деловую, почти официальную. Он шёл не как человек, желающий справить нужду, а как переговорщик, который сейчас заключит сделку века.

Федос, сжав бёдра так, что они могли бы служить пресс-папье, ковылял следом, не веря в успех.

— Афоня, — простонал он. — Ты уверен?

А камера оператора тем временем взяла их обоих крупным планом: двое мужчин, один с лицом авантюриста, другой с лицом мученика, на фоне поющего артиста и ярко-синей кабинки, которая ждала своего часа.

Ярко-синяя кабинка возле сцены. Табличка: «ПЛАТНЫЙ БИОТУАЛЕТ. 50 РУБ. Детский — 30 руб. Студентам скидка 5% при предъявлении справки из деканата, что ты действительно учишься, а не прогуливаешь пары». Мелким почерком приписано: «Иногородним — как повезёт».

Рядом стоит БИЛЕТЁРША — грузная женщина лет пятидесяти, в вязаной красной шапке, из которой торчит козырёк, собственноручно вырезанный из картонной коробки из-под телевизора. Поверх синего засаленного халата — жилет со светоотражающими полосками. Полоски отражают свет даже от лампочки в туалете, но солнце уже давно не видели. Билетёрша сидит на раскладном стульчике, читает дамский роман «Любовь в контейнере». Это уже третье прочтение, и она наконец поняла, что героиня должна была бросить героя на странице сорок три, а не на сто восьмидесятой. Но поздно. Книга закрыта, жизнь продолжается. Лицо её — каменный сфинкс, ни одна морщина не дрогнет. Разве что левая бровь иногда поднимается, когда кто-то пытается заплатить двадцаткой и попросить сдачу.

Перед кабинкой — ОЧЕРЕДЬ. Небольшая, но пёстрая, как ковёр в бабушкиной комнате. Толпа поклонников артиста-завхоза — человек пять-семь — переминается с ноги на ногу. Все хмурые, сосредоточенные, как перед экзаменом, который нельзя пересдать. У каждого в руках мятые купюры по пятьдесят рублей. Один пытается расплатиться мелочью, но билетёрша молча показывает ему табличку: «Монеты не принимаем, кроме десятирублёвых».

ОЧЕРЕДЬ (по порядку):

Бабушка с внуком. Тот самый внук, у которого не работала пластилиновая зажигалка. Теперь зажигалка валяется где-то под кустом, а внук приплясывает, держась за штаны обеими руками. Бабушка уже подсчитывает в уме: тридцать рублей за внука — это десять минут её пенсии. Но депутат обещал вафельный торт, так что расходы окупятся. Должны окупиться.

Два странных мужика — в килте и пижаме. Оба не понимают, зачем они здесь, но раз все стоят, то и они стоят. Килтовый тихонько напевает «Полёт шмеля», пижамный сжимает в кулаке пятьдесят рублей и смотрит на кабинку с нежностью, какую обычно испытывают к потерянной родине.

Дед с собачкой. Собачка уже успела нассать под куст и теперь сидит смирно, как плюшевая. Дед же переминается и косится на билетёршу. Из его кармана торчит поводок — верёвка, которую собака перегрызла час назад, когда дралась с крысой. Дед не заметил. Дед вообще перестал замечать детали после того, как вышел на пенсию.

Тётка из мема «А я думала, это сова». Она вообще не понимает, зачем пришла. Но раз все стоят — и она стоит. В руках у неё пакет из «Шестёрочки», в пакете — полбатона и скисший кефир. Она периодически поворачивает голову к сцене, потом к кабинке и произносит: «А я думала это сова...» Глубокая философская мысль, достойная Монтеня.

Чувак «Пепе, шнейне, фа, ватафа». Он смотрит на кабинку, шевелит губами и периодически выкрикивает свою магическую фразу. «Пепе, шнейне, фа, ватафа».

Бабушка с внуком подходит к билетёрше. Она наклоняется к уху каменного сфинкса и тычет пальцем в сторону чувака «Ватафа». Шёпотом, чтобы не услышали посторонние:

— Эт чё? Он молитву штоль, какую или заговор читает?

Билетёрша не поднимает глаз от книги, но бровь её лезет вверх. Она отвечает тоже шёпотом, но таким шёпотом, который слышно за версту:

— Это он так запоры у людей лечит. Метод народный, научно не доказанный. Но очередь, видите, стоит. Люди верят. Кстати, ваш внук у нас по детскому тарифу? Или уже исполнилось двенадцать? Покажите паспорт.

Бабушка растерянно хлопает глазами. Какой паспорт, если внуку восемь?

— Тогда тридцать рублей, — безапелляционно заявляет билетёрша. — И без фокусов.

Пока бабушка отсчитывает мелочь, внук уже не просто приплясывает — он начинает совершать круговые движения тазом, как египетский танцовщик, только менее грациозно.

— Бабуль, я сейчас умру, — шепчет он.

— Не умрёшь, — отвечает бабушка. — Я за тебя уже тридцать рублей заплатила. Умрёшь после, на свежем воздухе.

Билетёрша невозмутимо принимает плату. Купюры она прячет в нагрудный карман — там уже шелестит целое состояние, рублей триста-четыреста. Мелочь отправляется в банку из-под майонеза «Хозяюшка». Банка почти полная, края блестят. Работает билетёрша чётко, как автомат: «Пятьдесят. Детский тридцать. Следующий». Голос у неё монотонный, как у диктора метеосводки, который сообщает, что завтра опять будет дождь, и никто не удивится.

Очередь вздыхает. Скрип открывающейся двери кабинки. Входит внук. Дверь закрывается. Через минуту — входит бабушка? Нет, бабушка осталась снаружи, она просто проверяет, не забудут ли там внука. Она уже готова штурмовать кабинку, если через две минуты дверь не откроется.

Кабинка живёт своей жизнью. Из неё периодически доносятся звуки, которые не описать словами, но можно попытаться:

БЛЮ-АА-БЛЮ-АА-ААА! — глухое, предсмертное, как крик умирающего тюленя, которого заставили слушать оперу.

ТРЫ-Ы-Ы-Щ-Щ-Щ-Щ-ЩЬ! — классика, рвущийся линолеум. Соседи сверху уже привыкли, но голуби каждый раз взлетают.

БАХ! — что-то упало. Возможно, ведро. Возможно, надежды на светлое будущее. Или просто с полки рухнул освежитель воздуха «Морской бриз», который никто никогда не менял.

Внучок забегает в кабинку, дверь за ним закрывается с металлическим лязгом. Пауза. Тишина. Очередь замирает. И тут раздаётся оглушительный, басовитый, почти звериный:

БЛЮ-АА-АА-АА-АА-АА!

Глубокий, как из желудка мамонта, которого разбудили после ледникового периода и напоили кефиром. Кажется, зазвенели стёкла в ближайшем ЖЭКе.

Бабушка вздыхает, закрывает глаза и крестится. Не лицо, а воздух перед собой. Привычка.

Два странных мужика — в килте и пижаме — переглядываются. Пижамный одобрительно кивает, а килтовый произносит с уважением:

— Слушай, а парень перспективный. Наш человек.

— Наш, — соглашается пижамный. — Таких в секцию надо брать. Соревнования по дальности звука.

Билетёрша даже не поднимает глаз. Она уже слышала всё. Её ничем не удивить. Она переворачивает страницу романа и думает: «Героиня, конечно, дура. Но этот парень из кабинки — молодец. Тридцать рублей отработал на все сто». И приписывает мысленно в блокнотик: «Клиент № 7: перспективный. Взрослого тарифа достоин, но бабка сэкономила. Жалко».

СЛЕДОМ за сценой возле кабинки появляется ОПЕРАТОР местного телевидения. Он уже снимает всё подряд: то сцену с артистом (который сбился со счёта и машет руками как мельница, изображая, видимо, ветряную электростанцию), то синюю кабинку, то клиентов туалета. Крупный план: очередь, мятые купюры, внучок выходит из кабинки с блаженным лицом, каким улыбаются люди, только что вернувшиеся из космоса или избавленные от трёхдневного запора. Внук подходит к бабушке и торжественно сообщает:

— Бабуль... Там такое... Я больше никогда не буду есть.

— Не будешь, внучок, не будешь, — кивает бабушка, отводя глаза. — До следующего раза.

Катя (журналистка) старается говорить в камеру, но её то и дело перебивают звуки из кабинки. Она уже начала привыкать, но всё равно вздрагивает при каждом «БЛЮ-АА».

КАТЯ (в камеру, перекрывая очередной залп):

— Дорогие телезрители! Как мы видим, инфраструктура праздника работает в штатном режиме! Жители с удовольствием пользуются услугами…

(пауза, очередной звук: «ТРЫ-Ы-Ы-Щ!»)

…санитарно-техническими объектами. Это говорит о высоком уровне доверия к нашей администрации!

Оператор кашляет.

КАТЯ уже воодушевлённо, заглядывая в шпаргалку на ладони.

— А знаете, друзья, этот скромный ярко-синий домик — не просто место уединения! Это важный стратегический объект! По самым скромным подсчётам, за день он приносит в бюджет города до пятнадцати тысяч рублей. Это больше, чем штрафы за неправильную парковку! И это не считая детских 30 рублей и скидок для студентов — тех, кто предъявит справку из деканата, подтверждающую, что он действительно учится, а не просто ходит в столовую.

Она переводит дух и продолжает, повышая голос:

— На эти деньги уже отремонтировали два люка на проспекте Мира и закупили новые таблички на остановки! Правда, таблички перепутали местами, но это не страшно — главное, процесс идёт! Платите, граждане, за туалет! Платите и будьте здоровы! Ваш рубль сегодня — это скамейка в парке завтра! Или хотя бы одна лампочка в подъезде после завтра.

Она поворачивается к кабинке и показывает на неё рукой, как ведущая на выставке достижений народного хозяйства:

— Вот он — настоящий локомотив нашей экономики! С вами была Екатерина, и я ещё не замужем. А бюджет города — уже чуть ближе к бездефицитному!

Оператор медленно опускает камеру, но Катя быстро поднимает её обратно и заговорщицки шепчет:

— (шёпотом) Может, тоже вложиться в бюджет города? Схожу, пока не подорожал...

Оператор вздыхает громче обычного. Он вздыхает так, что камера дёргается, а звук записывается с помехами. Билетёрша из-за книги кидает на Катю короткий взгляд, который означает: «Дорого, девушка, дорого. Для журналисток у нас отдельный тариф — сто рублей, потому что вы потом в репортаже всё равно соврёте».

Но вслух она ничего не говорит. Только переворачивает страницу и бормочет себе под нос:

— Пятьдесят. Детский тридцать. Следующий. Любовь в контейнере. Тоже мне, контейнер. Вот у нас тут контейнер.

И очередь переминается дальше. Потому что праздник продолжается, и никто не уходит. Даже когда очень хочется уйти.

Федос уже не шёл — он перемещался, как сжатая пружина. Его тело приняло форму вопросительного знака, которому срочно нужна была точка. Он согнулся в три погибели, хотя все знают, что человеческий позвоночник рассчитан максимум на две. Лицо его приобрело цвет переспелой свёклы — такой багровый, что бабушка с внуком, случайно взглянув на него, перекрестилась и шепнула внуку:

— Смотри, Миша, вот что бывает, когда не слушаешься и пьёшь из горла.

Миша внучок хотел спросить: «А что, из горла нельзя?», но не успел — потому что Федос издал очередной звук, похожий на залп из гаубицы, но с более лирическим оттенком.

На лбу у Федоса выступили капли пота. Не простого, а холодного, как утренняя роса на могильной плите. Он дышал тяжело и шумно, как паровоз, который уже понял, что до конца рельсов не доедет, но решил всё равно дать жару.

Афоня решительным, почти строевым шагом направился к билетёрше. Та по-прежнему сидела, уткнувшись в роман «Любовь в контейнере», и, судя по движению губ, уже дошла до той сцены, где герой зачем-то прыгнул в мусорный бак, чтобы достать кольцо. Билетёрша одобрительно кивнула — видимо, считала, что любовь требует жертв, даже таких гигиенически сомнительных. Афоня встал прямо перед ней. Слегка наклонился, чтобы заглянуть в глаза. Билетёрша не подняла головы — она чувствовала ауру идиота за версту.

Афоня громко, бодро, с интонацией городского сумасшедшего.

—Здравствуйте, уважаемая! Умаялись небось! Как успехи на трудовом фронте?

Билетёрша медленно, очень медленно оторвала взгляд от страницы. Подняла голову. Посмотрела на Афоню так, как смотрят на пятно на скатерти: с лёгким отвращением и надеждой, что оно само сотрется.

Некоторое время она разглядывала его пальто, его синяки под глазами, его «я вчера не ложился», и наконец, её губы сжались в тонкую линию.

— Пятьдесят рублей, — отчеканила она голосом, который не терпел возражений. Это был голос человека, который пережил три экономических кризиса, две реформы образования и одну попытку установить в ЖЭКе самоуправление.

Афоня сделал вид, что не расслышал.

— Да нет, что вы! — воскликнул он с притворным изумлением, чуть отступив. — Я поссать не хочу! Я, знаете ли, искусствовед. Провожу мониторинг малых архитектурных форм вашего района.

Федос сзади, согнувшись и держась за жопу, делает страшные глаза и показывает жестами: Давай быстрее!» — тыкал пальцем сначала на часы (которых у него не было). Потом на живот (который ему сейчас предстояло спасать). Потом на кабинку (которая, казалось, ухмылялась).

Федос был готов заплакать. Он ненавидел Афоню в этот момент. И одновременно боготворил. Потому что, кроме Афони, никто в этом мире не выдумал бы такой идиотский способ отвлечь билетёршу.

Билетёрша меж тем закрыла книгу. Закладкой служила сухая горбушка хлеба, которую она извлекла из кармана халата с грацией фокусника, достающего кролика, — только вместо кролика был хлеб, и он не сопротивлялся. Она положила книгу на стульчик, положила горбушку в книгу, и только после этого обратила свой сфинксовый взор на Афоню полностью — от макушки до берцев.

— Чё? — спросила она громко, так что несколько зрителей из очереди обернулись и захихикали. — Мониторинг? Мальчик, да я по глазам вижу: ты не только ссать — ты ещё и срать хочешь. И друг твой — тоже. У него же на лице написано «Обосрусь через минуту. Просьба не дёргаться, ибо пострадают все».

Федос, стоявший сзади, изобразил лицо, которое могло бы украсить любую картинную галерею — «Крик» Мунка, только менее оптимистичный.

Афоня ничуть не смутился. Он даже улыбнулся. Улыбка у него была недобрая, с хитринкой, как у продавца подержанных автомобилей, который уже придумал, куда вкрутить лишнюю тысячу. Невозмутимо, включает «лютую дичь», и начинает говорить с лёгким прибалтийским акцентом.

— На самом деле я интересуюсь футурологией. Скажите, а правда, что ваш биотуалет — это портал в пятое измерение? Я вчера в один такой залез — а вышел сегодня на Комсомольской. А мне нужно было на Каширскую. Очень неудобно, знаете ли. Пришлось брать такси. А такси, между прочим, подорожало.

Билетёрша застыла с открытым ртом. В её голове начали перебираться варианты: «Пьяный? Наркоман? Прикалывается? Или просто идиот, каких в городе развелось?» Тридцать лет работы в ЖЭКе не подготовили её к диалогу о порталах в пятое измерение. Она встречала мужиков, которые пытались расплатиться талонами на молоко, и женщин, которые требовали скидку за то, что их ребёнок заплакал при виде кабинки, — но порталы… это было новое слово в городском безумии.

Федос тем временем, как вор, обученный годами лишений, на цыпочках, с согнутой спиной и лицом, застывшим в маске мученика, подкрался к кабинке. Дверь жалобно скрипнула, как будто её открывали в первый раз за последние три часа. Федос замер. Оглянулся на Афоню.

Тем временем на деревянной сцене, которая помнила ещё выступления самодеятельности времён застоя и чудом не развалилась под ногами тучного артиста, разворачивалась трагедия. Нет, не так. Трагифарс. С элементами моралите и закадровым смехом, который пока не раздался, но уже маячил где-то за кулисами.

АРТИСТ-ЗАВХОЗ (настоящее имя — Валентин, но на афишах значилось «Шарман Акультист-младший», хотя никакого отношения к Шарману он не имел, кроме вокального подражания и любви к кожезаменителю) только что эффектно закончил очередной куплет. Он вскинул руку к небу — туда, где, по его замыслу, должны были парить если не ангелы, то хотя бы голуби. Голуби парить не собирались, они деловито выклёвывали крошки за сценой, но артист делал вид, что апогей творчества наступил.

И тут — колонки издали жалобный скрежет, как кот, которому наступили на хвост в темноте. Мелодия сбилась, заиграла на половинной скорости, превратив пафосные куплеты в траурный марш по несбывшимся надеждам. А потом и вовсе остановилась.

ЗВУК: БЗ-З-З-З-З... ВЖЖ-ВЖЖ... КЛАЦ.

Всё. Магнитофон зажевал плёнку. И, судя по запаху палёной пластмассы, сделал это с особым цинизмом.

Артист замер. Рука, вскинутая к небу, медленно опустилась. Глаза открылись. В них читалось всё: от непонимания до принятия неизбежного. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но колонки снова издали звук — на этот раз похожий на икоту пьяного удава.

В парке воцарилась тишина. Даже очередь в туалет затихла — люди боялись пропустить развязку. Кто-то из массовки (кажется, мужик в килте) кашлянул. Бабушка с внуком выронила зажигалку — на этот раз настоящую, но она упала в лужу и погасла. Внук посмотрел на бабушку, бабушка посмотрела на сцену.

— Доигрался, — сказала она с удовлетворением старого зрителя, который дождался, наконец, когда же клоун упадёт.

Артист действовал быстро. Быстро и решительно, как человек, который много раз ремонтировал краны на кухне и знал, что промедление смерти подобно. Он упал на корточки. Прямо посреди сцены.

ЗВУК: БАХ! — будто мешок с картошкой уронили с третьего этажа.

Это была его задняя часть. Та самая, которую штаны перестали скрывать.

КРУПНО: Задняя часть узких кожаных штанов артиста. Штаны, верой и правдой служившие три года, предательски натянулись, треснули по шву — и этот треск был слышен даже на задних рядах, где санитар в кустах схватился за сердце. Шов разошёлся, открыв взору публики то, что обычно скрыто от глаз не только профессиональной этикой, но и простым человеческим стыдом.

Голая, бледная, не знавшая загара ягодица выглянула на свет. Она была так неожиданна, так неуместна, что тётка «А я думала, это сова» наконец-то перевела взгляд с неба на сцену и произнесла сакраментальное:

— А я думала… это сова…

Но артист не замечал своего конфуза. Ему было не до этикета. Он наклонился, судорожно нажал кнопку «извлечь кассету». Магнитофон, который явно был старше самого артиста, не хотел её отдавать. Борьба длилась несколько секунд. Наконец, кассета с глухим щелчком выскочила наружу, описав дугу, и артист поймал её в воздухе, как вратарь — мяч.

Из кармана куртки (чёрной, кожаной, с флагом Зимбабве) он извлёк простой деревянный карандаш. Где он там лежал? Рядом с пачкой «Винстона»? Или с прошлогодней квитанцией за свет? Неважно. Карандаш появился. Артист вставил его в кассету, в маленькое колёсико, и начал НАМАТЫВАТЬ. Яростно, сосредоточенно, с лицом сапёра, у которого до взрыва осталось три секунды, а бомба — в его собственных руках.