За час до того, как они вышли на аллею, усыпанную окурками и шелухой, они сидели в дальней части парка, там, где скамейки помнили времена, когда краска не была такой облезлой, а надпись «Люда + Саша» ещё не дополнили словом «Дураки».

Скамейка была чугунная, крашенная когда-то синей краской, но теперь похожая на карту боевых действий: пятна ржавчины, выцарапанные ругательства, следы от окурков. Окурков на асфальте вокруг было как звёзд на небе, только грязнее. Рядом валялась пустая пластиковая бутылка из-под пива «Жигулёвское» — этикетка отклеилась и плавала в луже. Шелуха от семечек устилала землю так плотно, что можно было подумать, будто здесь всю зиму жила белка-наркоманка.

На скамейке сидели Афоня и Федос. Вокруг толклись голуби. Один, гигантский, с голубем орлиного сложения, устроился на спинке и наклонял голову то влево, то вправо — будто снимал документальное кино про деградацию человечества.

Афоня был разгорячён, как лектор на кафедре альтернативной экономики. В руке у него болталась полпалки «Докторской» колбасы — с зеленоватым отливом, который даже сквозь полиэтилен внушал страх и дикий ужас. За пазухой топорщился свёрток. Федос откинулся на спинку, глаза слипались, щетина на лице росла быстрее, чем турпоток в Крым. Он не спал сутки — сначала искал ключи, которые лежали в кармане куртки, потом слушал, как сосед сверху сверлил стену в воскресенье в пять утра, потому что у соседа тоже был кризис среднего возраста.

— Вот ты знаешь, Федос, — начал Афоня, тыча колбасой в небо, как указкой, — я вот прям брезгую отовариваться в магазине. Одна пластмасса! Есть ничего невозможно. Да ещё при нашей зарплате… У меня зарплата, между прочим, тринадцать тысяч. Тринадцать! Это даже не прожиточный минимум, это прожиточный микроскоп.

Федос кивнул, не открывая глаз. Голова его медленно кренилась к плечу — как Пизанская башня, только без туристов и с меньшими перспективами.

— Я вот помню, раньше нам показывали негров по телеку, — продолжал Афоня, разогреваясь. — Они там, в Америке, стоят с плакатами «Готов работать за еду» и жалуются на весь мир. А я теперь посмотрел на себя — я тоже готов работать за еду. Только кто мне её даст? У нас даже на помойке конкуренция. Приходят бомжи с высшим образованием. Один, я тебе клянусь, вчера на баке решал интегралы. Интегралы, Федос! Он решал интегралы, чтобы вычислить оптимальную траекторию извлечения банки тушёнки из глубины контейнера. Вот куда катится мир. Умные люди на помойках, а дураки — как мы — сидят на скамейках и слушают концерты работников леса.

Голубь на спинке согласно кивнул — или просто клюнул себя под крылом, непонятно.

Афоня понизил голос до конспиративного шёпота:

— Понимаешь, Федос, я решил разорвать этот порочный круг. Выйти из матрицы. Теперь только питаюсь на помойках. Ты не поверишь, сколько там всего! Вчера нашёл полпалки «Любительской» — там были такие красивые белые пятна… Сегодня вот «Докторскую» — смотри, какой экземпляр.

Он с победным видом протянул колбасу к самому носу Федоса. Тот слабо отмахнулся, как от назойливой мухи, которая пыталась рассказать ему про астрологию.

Колбаса была великолепна в своём упадке. На срезе зеленоватые и синеватые вкрапления образовывали карту звёздного неба, какую и в телескоп не всегда увидишь. Афоня смотрел на неё с любовью.

— Я тебе открою один секрет, — сказал он доверительно. — Если пластмассовая колбаса из магазина типа салями полежит какое-то время сверх положенного срока, да ещё и в помойке достигнет нужной ферментации — она приобретает непередаваемый вкус и целебные свойства.

Федос, наконец, приоткрыл один глаз. Мутный, красный, с сомнением маленького ребёнка, которому предлагают съесть брокколи.

— Целебные? — выдавил он голосом умирающего кота.

— А ты думал, эти зелёные пятна что? — Афоня ткнул в колбасу пальцем и отломил маленький кусочек. — Это, Федос, пенициллин. И прочие витамины. Знаешь, как сейчас антибиотики дорогие? Я в аптеку зашёл на прошлой неделе — так у меня там давление подскочило от цен. А тут — халява! Природа сама заботится о нас. Бесплатно. Ну, почти. С учётом затрат на транспорт до помойки и обратно.

Голубь на спинке скамейки склонил голову — то ли усомнился, то ли попросил попробовать. Афоня строго посмотрел на него.

— Ты чего смотришь? Ты сам всю жизнь из помойки жрёшь. Молчи уже. Ещё критиковать меня будете. Крысы летающие.

Федос от монотонного монолога Афони и бессонной ночи начал клевать носом. Клюнул раз, другой, третий. Глаза закрылись полностью, дыхание стало ровным, как у спящего младенца. Афоня толкнул его локтем в бок. Федос дёрнулся.

— А? Ты про чё? — пробормотал он, не просыпаясь.

— Про колхоз! — обиженно сказал Афоня. — Там рыбу продают! А шелуху за так дают!

— Да не ори ты так, — Федос потрогал голову, которая явно пыталась отделиться от шеи. — Голова без тебя и так раскалывается.

Афоня не слушал. Он решительно достал из-за пазухи бутылку водки «Белая Горячка». Жидкость была мутной. С удовольствием открутив пробку, и кинул её в голубя. Голубь с укоризной перелетел на соседнюю ветку, но недалеко — ему было интересно, чем всё закончится.

Раздалось то самое «буль-буль-буль-буль» — будто кто-то топил маленькое судёнышко в болоте. Афоня сделал глубокий, профессиональный глоток — грамм сто пятьдесят, не меньше. Глаза закрыл.

— Кхрря-я-я! — выдохнул он с таким чувством, будто только что защитил диссертацию. — Пошла, родимая!

Лицо разгладилось, будто на нём включили утюг.

Он протянул бутылку Федосу. Тот, услышав слово «родимая», рефлекторно открыл глаза. Рука потянулась сама собой, даже без участия сознания — выработанный годами рефлекс, как у павловской собаки, только вместо лампочки — водка. Федос схватил бутылку, с блаженной улыбкой (первой за сегодня) запрокинул голову и начал пить — жадно, с присвистом, булькая. В этот момент он стал похож на поэта Серебряного века, только без поэзии и серебра.

Кадык Федоса дёргался, как поршень в моторе старого мотоцикла на последнем издыхании.

Оторвавшись от бутылки, он выдохнул, смаргивая слезу.

— Ну… давай свою заразу, — сказал он с надеждой человека, который уже согласен на всё, кроме работы.

Афоня торжественно протянул ему большой, жирный ломоть просроченной колбасы. Федос понюхал. Лицо его сложилось в гармошку. Он взвесил кусок на ладони — как сапёр взвешивает мину.

— Не боись! — подбодрил Афоня голосом тренера по выживанию. — Мужики в космосе и не такое ели — и ничего, до сих пор живые. Ну, некоторые.

— Да-а-а… — махнул он рукой. — Была — не была.

Федос закрыл глаза и с мученическим лицом начал жевать. Жевал долго, с усилием, как будто пережёвывал собственную жизнь, разочарования и квитанцию за коммуналку.

Афоня удовлетворённо кивнул. Налил ещё — теперь уже себе. Закусил тем же — отрезал новый кусок, пожевал с видом сомелье, который распознаёт в аромате ноты «подвала» и «вчерашнего борща».

Голубь на ветке терпеливо ждал крошек. Крошек пока не было.

И в этот момент Федос, сам того не замечая, начал проявлять признаки беспокойства. Он трогал карман плаща. Потом другой. Обыскивал себя, как таможенник на границе, который забыл, куда спрятал контрабанду.

— Слушай… Афоня… — встревоженно сказал он. — У меня тут сыр был.

— Какой сыр? — спросил Афоня, не отрываясь от колбасы.

— Ну, нормальный сыр. Я его утром завернул в газету, положил в левый карман. Хотел с тобой разделить. По-братски.

— И чё?

Федос зашарил в кармане так, будто надеялся найти там портал в другую реальность.

— А нету. Пусто. Только листовки. И… дырка. Смотри!

Он вывернул карман. Оттуда вылетели рекламные листовки — «Снимем квартиру посуточно», «Ремонт холодильников с выездом», «Гадалка баба Нюра снимет порчу, проклятье, последствия вчерашнего». А на дне кармана зияла дырка. Неаккуратная, будто её прогрызли.

Афоня перевёл взгляд с дырки на землю под скамейкой.

И там была она.

Та самая наглая крыса, которая позже — через час — даст леща дедушкиной собаке. Сейчас она сидела на задних лапах, как ручной хомячок, и держала в передних лапах объёмистый кусок сыра, завернутый в газету «Аргументы и факты». Крыса, судя по всему, любила прессу.

Взгляд у крысы был хитрющий. Она не бежала. Она смотрела на Федоса с лёгким презрением, мол, «что ты мне сделаешь, мешок с похмельем?». Медленно, демонстративно она откусила кусочек сыра. Пожевала. Глаза закрыла от удовольствия.

— Афоня… — прошептал Федос сиплым голосом. — Она… она мой сыр ест. У меня. Из кармана. Сы-ыр!

— Ого, — сказал Афоня с интересом биолога-натуралиста. — Ни хрена себе крыса. Ты гляди, как ловко, она у тебя, дырку прогрызла.

Крыса, словно поняв, кивнула. Или нет — просто чихнула.

Афоня захохотал — гулко, раскатисто, как человек, который не смеялся уже два дня.

— Вот это бизнес! Ворюга помойная. Федос, поздравляю. У тебя не крыса, у тебя компаньон по выживанию. Она у тебя сыр спёрла, а ты даже не почувствовал. Ты бы так просто в карман чужому человеку не пролез, а она — легко.

— Да ты чё, это же мой сыр! — Федос вскочил, но тут же сел обратно — голова закружилась. — Мой! Я его на базаре купил… ну, почти купил. Нашёл на базаре. Ты же сам учил — питаемся на помойках! А она… сволочь… перехватила!

Федос попытался пнуть крысу ногой. Войлочный ботинок «Прощай молодость» описал дугу, но крыса — явно бывалая — отпрыгнула, перевернулась в воздухе и приземлилась. Сыр она держала в зубах. Газету бросила — пусть читают.

Крыса издала звук — не писк, а что-то вроде фырканья с присвистом, села на задницу, положила сыр на лапы и продолжила есть. Прямо перед носом у Федоса.

— Вот так всегда, — обречённо сказал Федос, садясь обратно. — Утром у тебя есть сыр — а к обеду его ест крыса, у которой совести нет.

Афоня достал бутылку. Налил остатки. Крыса смотрела на бутылку с любопытством.

— Ну, за здоровье твоей знакомой! — провозгласил Афоня, кивнув на крысу. — Будем знакомы: Афоня, Федос, а это — Роксана. Потому что наглая, как рок-звезда.

Крыса по имени Роксана никак не отреагировала. Она жевала сыр.

Афоня выпил. Федос смотрел на опустевший карман. Голубь на ветке наконец решил осмелеть и спустился на край скамейки. Крыса не обратила внимания — у неё был сыр, а голуби ей не конкуренты.

Афоня повернулся к Федосу и произнёс речь, достойную античного философа, если бы тот ел просроченную колбасу:

— Вот так, Федос. Вот так мы и живём. Воруют у нас сыр наглые твари, вместо колбасы в магазинах пластмасса, а зарплата такая, что даже на антибиотики не хватает, приходится их на помойке в виде плесени добывать. Мы с тобой — национальное достояние, только никто об этом не знает. Даже мы сами.

Он отрезал ещё кусок колбасы и протянул Федосу. Тот взял, уже без отвращения — привык.

— Достояние… — устало повторил Федос. — Достояние сидит на скамейке и смотрит, как крыса ест его сыр

Где-то вдалеке раздался первый аккорд «Валенки, валенки. Эх, не подшиты стареньки».

Начинался праздничный концерт. Музыка доносилась издалека, приглушённая, как радио в соседней квартире.

На скамейке сидели два философа. Между ними стояла почти пустая бутылка «Белой Горячки», лежала зелёная колбаса, клевал шелуху голубь и доедала сыр наглая крыса Роксана, не собираясь ни за что извиняться.

Через некоторое время Федос начал беспокойно ёрзать. Сначала чуть-чуть. Потом сильнее. Потом так, что скамейка завибрировала.

— Ты чего, Федос? — спросил Афоня. — Крыса тебя укусила, что ли?

— Нет… — выдавил Федос через силу. — Колбаса… твоя целебная… Кажется, начала действовать.

— Я же говорил — пенициллин! — с гордостью сказал Афоня. — Организм очищается. Это выходит всё лишнее. Терпи, Федос. Ты сильный.

Федос сжал бёдра и сделал странное движение — как пингвин, который очень хочет, но стесняется.

Афоня посмотрел на него с сочувствием и налил остатки водки.

— Держи. Запивай. И пошли. Я знаю одно место. Там чисто. Ну, почти.

Час спустя они шли по аллее, усыпанной прошлогодними листьями, шелухой от семечек и окурками. Теперь мы знаем, почему они здесь оказались.

На Афоне было короткое чёрное пальто, свитер с высоким воротником, чёрные берцы и синие джинсы. Лицо человека, который вчера не ложился, но сегодня уже успел выпить и съесть полпалки просроченной колбасы. Глаза смотрели исподлобья, но в них блестело озорство. Он был гладко выбрит — чувствовалось, что старался перед выходом в люди. Походка его называлась «негр-сутенёр», хотя негра он видел только по телевизору, а сутенёрство в их микрорайоне давно заменили коллекторы.

Федос был тощий, нервный, двигался как пингвин на раскалённой сковороде. Он сжимал бёдра так, что мог бы открывать ими орехи. Местами он подпрыгивал на ходу, будто пол под ним начинал превращаться в лаву.

— Федос… — сказал Афоня, краем глаза поглядывая на метания товарища. — Ты это… Терпи. Я вижу — синяя кабинка. Совсем рядом.

— Афоня… — ответил Федос сквозь зубы, с глазами человека, который видит свет в конце тоннеля, и этот свет — дверца биотуалета. — А если я не дойду…

— Дойдёшь, — Афоня хлопнул его по плечу. — Куда ты денешься. У нас с тобой сегодня важное дело.

Федос не помнил. Но сейчас ему было всё равно. Сейчас он помнил только одно: пятьдесят рублей и синяя дверца.

Афоня и Федос идут в сторону сцены. Вернее, идёт Афоня — походкой «негра-сутенёра». Федос же не идёт, а совершает сложное эволюционное движение: ноги перебирают, туловище зажато, бёдра сведены так, будто он пытается удержать внутри себя ядерную боеголовку.

И вдруг Федос останавливается. Замирает, как олень в свете фар приближающегося грузовика. Лицо его, и без того бледное, приобретает оттенок свежего свекольного кваса.

— Всё, — выдавливает он сдавленным голосом. — Афоня, я сейчас лопну.

Афоня продолжает жевать семечку — щёлкает её мастерски. Даже не поворачивает головы.

— Мне уже кажется, — продолжает Федос, закатывая глаза, — что тёплая струя бежит по моей ноге. А ведь там ещё ничего не бежит. Это фантом. Предчувствие. Организм издевается.

— Терпи, Федос, — невозмутимо говорит Афоня, сплёвывая шелуху. — Ты же мужик.

— Какое, на хрен, мужик?! — Федос сгибается пополам, складываясь, как перочинный нож, который пытаются закрыть без рук. Он хватается рукой за то место, которое в приличном обществе не называют вслух, но именно там сейчас разворачивались тектонические процессы.

И тут просроченная колбаса сказала своё веское слово.

Раздался звук. Это был не просто звук. Это была музыка сфер, если бы сферы были сделаны из ржавого линолеума, а музыку писал композитор, который всю жизнь мечтал о карьере истязателя. ТРЫ-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Щ-Щ-Щ-ЩЬ! — рявкнуло под Федосом так, что ближайшие голуби взлетели.

Бабушка с внуком, которые до этого раскачивались в такт «Валенкам», вздрогнули. Внук выронил пластилиновую зажигалку. Бабушка на секунду оторвалась от телефона.

— Надо же, — сказала она, но без осуждения, — Артист, видать, за душу берёт.

Внук поднял зажигалку и спросил:

— Бабуль, это дядя покакал?

— Молчи, — ответила бабушка, снова уставившись в телефон. — Не покакал, а художественно выразил несогласие с современной музыкой.

Два мужика — один в килте поверх треников, другой в пижаме с оленями — переглянулись. Пациент в килте уважительно кивнул. Пижамный пациент, который обнимался с ним при каждом аккорде, прошептал:

— Наш человек.

— Похоже на наш, — согласился килтовый. — Но тембр другой. У нас в палате Коля так же умеет, но он после кефира.

Тётка «А я думала, это сова» наконец открыла рот:

— А это не сова, — сказала она задумчиво.

Чувак с заклинанием «Пепе, шнейне, фа, ватафа» на секунду оживился, будто его инопланетный разум подсказал, что пора вмешаться, но передумал. Пожал плечами и снова потух.

Федос между тем не прекращал своей арии. Звуки лились один за другим, но уже не такими мощными аккордами, а дробью — как будто кто-то сыпал горох на раскалённую сковороду.

— Нет, — простонал Федос, приплясывая на месте. — … Я больше не могу. Кажись мне ногу оторвало. Ай-яй-яй-яй-яй!

Он начал метаться. Бежал в одну сторону. Возвращался. Бежал в другую ничего не помогало.

Афоня наконец соизволил повернуть голову. Сначала он посмотрел на Федоса. Потом на его сведённые судорогой ноги. Потом на то место, откуда доносилась эта симфония. Лицо его выражало смесь профессионального любопытства патологоанатома и лёгкого неодобрения.

— Федос, — спросил он хмуро. — Мать твою. Ты чо, уже обделался?

Федос не ответил. Потому что отвечать было некогда.

— Я… — начал было он, но новый звук — жалобный, писклявый, совсем не похожий на предыдущий монументальный рык — перебил его. Федос издал нечто среднее между «и-и-и-и» и «ы-ы-ы-ы», сжался и стал похож на сморщенный гриб.

Афоня замер. А потом его лицо изменилось. Расслабленное выражение сменилось сосредоточенным — как у терминала, который сканирует пространство. Взгляд скользнул по артисту на сцене (тот уже перестал петь и просто стоял с поднятым кулаком, видимо, ожидая, когда колонки снова оживут), по массовке из пациентов, по билетёрше в красной шапке, по очереди в туалет.

И наконец, зацепился за ярко-синюю кабинку. На дверце было выведено: «ПЛАТНЫЙ БИОТУАЛЕТ. 50 РУБ. За повторное посещение — скидка 10%».

— Платный, — произнёс Афоня с такой интонацией, будто объявлял приговор. Не радостно, не печально, а констатируя факт: ещё один винтик в машине цинизма.

Федос перевёл взгляд на кабинку. Потом на Афоню. В глазах его читалась вся история человеческого страдания: от первых людей, изгнанных из рая, до современного офисного работника, которому не повысили зарплату.

— У нас… — прошептал Федос панически, срываясь на фальцет, — у нас денег нет.

Афоня с минуту молчал. Щёлкал семечку. Потом улыбнулся — не той улыбкой, которая предвещает доброту, а той, которая предвещает авантюру.

— Понял, — сказал Афоня и поправил воротник пальто. — Сейчас ты увидишь чудеса уличной магии.

Он вынул изо рта шелуху, прицелился и бросил пластиковый стаканчик в урну. Стаканчик описал дугу, ударился о край урны, отскочил, проехался по асфальту и остановился у ног тётки «А я думала, это сова». Та посмотрела на него, потом на Афоню, потом снова на стаканчик и громко сказала:

— А я думала, это сова.

— Так и было задумано, — ответил Афоня, небрежно махнув рукой, и переключил внимание на кабинку. В его взгляде читалось: «Сейчас будет весело».

Камера местного телевидения, которую оператор всё это время держал на плече, наконец перестала трястись. Он переключил внимание с артиста (артист застыл в театральной позе и мычал себе под нос) на кабинку туалета, а с кабинки — на Афоню и Федоса. Картинка была что надо: двое колоритных мужчин, один из которых мелко подпрыгивает и издаёт странные звуки, а второй выглядит как режиссёр, который вот-вот отдаст команду «Мотор!».

Катя, заметив, что объектив смотрит не в её сторону, быстро сориентировалась и снова засияла в кадр.