Глава 4. Чужая

Воскресенье. Марьина роща. Кулачные бои.

Марьина роща встречала гостей дешёвым самогоном, махоркой и возбуждённой толпой.

Ещё засветло начали собираться люди. Фабричные из Замоскворечья, мастеровые с окраин, лихачи, извозчики, мелкие купчишки в поддёвках подороже — и, конечно, господа. Господа приезжали позже, когда место уже набивалось простым людом, чтобы, войдя в азарт, чувствовать себя этакими исследователями диких нравов. Для них сколотили отдельные помосты, застеленные коврами, откуда открывался лучший вид на круг.

Демьян стоял в толпе своих, за кругом, и смотрел, как разминаются сытинские. Здоровенные лбы, один к одному. Среди них выделялся рыжий верзила с руками-граблями — видно, главный боец. Бил кулаком по столбу, и столб вздрагивал, сыпалась труха.

— Силен, гад, — сказал Савелий, почёсывая обгрызенное ухо. — С таким не пробовал?

— Всяких пробовал, — спокойно ответил Демьян. — Ты своих предупредил? Чтоб без лишнего. Победа — да, но без увечий. Этим людям завтра на работу вставать.

— Предупредил, — Савелий хмыкнул. — Только им, может, и не вставать завтра, если ты проиграешь. Сытинские просто так не бьют. На мясо работают.

Демьян промолчал. Искал глазами в толпе зрителей одно лицо. Светлое, с родинкой над губой. Её письмо жгло под рубахой, у сердца. «Я должна вас увидеть». Дура. Что ей делать в этой дыре? Барышням здесь не место.

— Кремень! — окликнули сзади. Обернулся.

Подходил Корсаков. Сегодня в штатском — дорогое пальто с бобровым воротником. Под руку — никого. Один.

— Готов? — улыбался, но глаза холодные, как лёд в проруби.

— Готов.

— Смотри, — понизил голос, приблизившись почти вплотную. — Говорил тут с людьми. На тебя ставят много. Очень много. Если выиграешь сегодня, завтра поставят ещё больше. А через месяц... — многозначительно замолчал.

— Помню, — оборвал Демьян. — Через месяц проиграть.

— Умница, — Корсаков похлопал по плечу, как собаку. — Вперёд. Покажи им, на что способен Кремень.

Ушёл в сторону господских помостов, а Демьян остался стоять, сжимая кулаки так, что кривой палец побелел до кости.

— Гад, — прошипел Савелий. — Удавлю когда-нибудь.

— Не сегодня. Сегодня работа.

Вышел в круг, когда солнце уже клонилось к закату.

Перед этим разделся до пояса, остался в холщовых портах и сапогах. Тело, пересечённое старыми шрамами, бугрилось мышцами — не рельефными, как у цирковых атлетов, а тяжёлыми, рабочими, налитыми многолетним трудом. Грудь покрыта тёмными волосами, на левом боку — рваный след от ножа, на спине — полосы от фабричного ремня, которым в молодости били за драки.

Толпа загудела. Сытинский рыжий тоже вышел, поигрывая плечами. Выше Демьяна на полголовы и шире в кости, но двигался тяжело, как медведь на цепи.

— По правилам? — крикнул распорядитель, тщедушный мужичок с колокольчиком.

— По правилам! — заорала толпа. — Без подножек! Без засад! До первой крови!

— До первой крови? — Рыжий усмехнулся, показав щербатые зубы. — А если крови мало будет? Уроню и втаптывать начну?

— Тогда до урона, — спокойно ответил Демьян. — Ты, рыжий, главное, не обосрись, когда вставать придётся.

Толпа взорвалась хохотом. Рыжий побагровел и шагнул вперёд.

Колокольчик звякнул. Бой начался.

Сошлись в центре круга.

Рыжий сразу пошёл в атаку, размахивая своими культяпками. Демьян уходил, не принимая удара. Не тратил силы попусту, смотрел в глаза противнику, ждал. Рыжий бил сильно, но слепо, и с каждым промахом злился всё больше. Я бы пошутил, что он как курица. Вес есть - мозга нет.

— Стой, гад! — орал. — Дерись, как мужик!

— Дерусь, — ответил Демьян, уходя от очередного замаха. — Ты перестань махать, а то как дама веером.

Рыжий взревел и бросился в открытую. Демьян шагнул в сторону, пропустил тушу мимо и коротко, без замаха, ткнул кулаком в печень. Рыжий охнул, согнулся, и тут же добавил в челюсть — снизу вверх, всем корпусом.

Рыжий рухнул как подкошенный.

Толпа ахнула. Тишина стояла секунду, а потом взорвалась таким рёвом, что, наверное, в Кремле было слышно.

— Кремень! Кремень! Кремень!

Стоял над поверженным, тяжело дыша. Рыжий шевелился, пытался встать, но ноги не слушались. Демьян протянул руку, помог подняться.

— Живой? — тихо, чтобы слышал только рыжий.

— У... уйди, — прохрипел тот, сплёвывая кровь.

— Держись, — хлопнул по плечу и пошёл к своим.

Толпа расступалась перед ним, как море перед кораблём. Кто-то хлопал по спине, кто-то кричал поздравления, кто-то совал деньги. Не видел никого. Искал её.

И нашёл.

Лиза стояла у самого края господского помоста, вцепившись в перила так, что побелели костяшки. Лицо бледное, губы дрожат. Но глаза... глаза горели.

Смотрела на него. На голую грудь, на шрамы, на пот, стекающий по лицу. Смотрела так, будто видела перед собой не босяка с окраины, а что-то совсем другое.

Шагнул к ней. Сам не зная зачем. Толпа мешала, но шёл, расталкивая людей плечами.

— Кремень, стой! — Савелий схватил за руку. — Ты куда? Там господа!

— Пусти.

— Демьян, опомнись!

Стряхнул руку и подошёл к помосту вплотную. В нескольких шагах, на возвышении, стояла она. Между ними только грань, отделяющая чернь от знати.

— Княжна, — сказал громко, чтобы услышала сквозь гул толпы. — Зачем вы здесь?

Лиза сглотнула. Оглянулась — рядом никого из знакомых, все смотрят на круг, обсуждают бой. Шагнула ближе, к самому краю помоста, наклонилась.

— Я должна была увидеть, — прошептала. — Вы... вы не такой, как они.

— Как кто?

— Как все. Вы не били лежачего. Помогли встать. Почему?

Демьян посмотрел на свои руки. На сбитые костяшки, на кривой палец. Потом снова на неё.

— Потому что он такой же, как я. Работяга. Завтра ему на смену. А если я его покалечу, кто его семью кормить будет?

Лиза смотрела на него, и в глазах стояли слёзы.

— Вы... вы удивительный. Демьян...

— Тихо, — перебил. — Не надо имени. Не здесь.

Кивнула, вытерла слезу краем перчатки.

— Я пришлю письмо. С тем мальчишкой. Вы ответите?

Демьян молчал долго. Смотрел на неё, на эту тонкую, хрупкую, чужую, невероятную женщину, которая стояла перед ним в дорогом платье и смотрела так, будто он — сокровище.

— Отвечу, — сказал наконец. — Только не пишите больше. Опасно.

Развернулся и ушёл в толпу, которая тут же сомкнулась за ним, поглотила, сделала своим — одним из многих.

Лиза стояла у перил, пока совсем не стемнело. Пока не подошёл Корсаков, улыбающийся, довольный.

— Ну что, княжна, насладились народным зрелищем? — подал руку. — Едемте, здесь становится небезопасно.

Взяла под руку механически, не чувствуя прикосновения. В голове билась одна мысль: он ответит. Обещал.

В экипаже Корсаков молчал всю дорогу. Только у самого дома, помогая Лизе выйти, задержал руку и сказал тихо, в самое ухо:

— Видел, как вы смотрели на этого босяка. Не советую, княжна. Такие, как он, опасны. Особенно для таких, как вы.

Лиза выдернула руку.

— Вы ошибаетесь, Виктор Павлович. Я смотрела на бой. Это было... впечатляюще.

— Ах, впечатляюще, — усмехнулся Корсаков. — Ну-ну.

Поклонился и уехал, а Лиза стояла на крыльце и смотрела в темноту, где за Рогожской заставой, в каморке на Вороньей улице, сидел сейчас человек со светлыми волчьими глазами и думал о ней.

Глава 5. Искра

Неделю спустя. Окраина Москвы, пустырь за ткацкой фабрикой Эмиля Цинделя.

Октябрь выдался на удивление сухим. С утра ударил лёгкий заморозок, трава под ногами хрустела, как крахмал, лужи затянулись тонким ледком, проваливавшимся с тихим звоном.

Демьян стоял за штабелями дров у фабричной стены, курил цигарку за цигаркой. Савелий ворчал рядом, переминаясь с ноги на ногу.

— Дурак ты, Кремень. Чистый дурак. Впутается она в историю, и тебя утянет. И меня заодно. Мне моя шкура дорога, даже с обгрызенным ухом.

— Иди. Я сам.

— Ага, сейчас. Брошу я тебя тут. Ты без меня пропадёшь. — Савелий вздохнул, полез в карман за кисетом. — Ладно, стой. Посмотрим на твою барыню. Красивая, ничего не скажешь. Только холодная, как та лужа.

— Не холодная, — тихо ответил Демьян. — Другая.

Савелий хмыкнул, спорить не стал.

Ждали уже с полчаса. Демьян начал думать, что не придёт, что письмо было глупостью, что она одумалась — и правильно. Куда ей, княжне, тащиться на пустырь, где ветер продувает до костей, пахнет мазутом и прелой стружкой, где в любой момент могут нагрянуть лихие люди?

И тут он увидел её.

Шла со стороны фабричных корпусов в группе других дам — те, в длинных пальто и шляпках, они передвигались мелкими шажками за пожилой матроной, похожей на очень статную даму. Лиза шла чуть поодаль, и Демьян сразу понял: ищет его. Глаза скользили по штабелям, по заборам, по лицам рабочих, глазеющих на благотворительниц, как на заморских зверей.

— Давай, — подтолкнул Савелий. — Чего стоишь? Делай что-нибудь. Я прикрою.

Демьян шагнул из-за штабеля и пошёл наперерез группе. Шёл не спеша, вразвалочку, как ходят фабричные — небрежно, но с достоинством. Кепку надвинул на глаза, руки в карманы.

Дамы шарахнулись, завидев его. Одна даже пискнула. И только Лиза остановилась и смотрела прямо, не отводя взгляда.

— Барышня, — сказал Демьян, останавливаясь в двух шагах. — Платок обронили.

Протянул маленький батистовый платок, купленный утром. Сам не зная зачем. Просто подумал: так будет правильно.

Лиза взглянула на платок, потом на него. В глазах мелькнуло удивление, радость, благодарность.

— Благодарю вас, — сказала громко, для всех. — Я так неловка.

Взяла платок, и пальцы встретились на секунду. Её пальцы холодные даже сквозь перчатку. Демьян стиснул зубы, чтобы не схватить эту руку, не согреть дыханием. А поверьте, он очень этого хотел прямо сейчас.

— Позвольте проводить до ворот, — сказал. — Здесь неспокойно.

Пожилая дама поджала губы.

— Лизанька, это неприлично. Мы не знаем этого человека.

— Это Демьян, — спокойно ответила Лиза. — Он работает на фабрике. Я видела его в прошлый раз, когда мы приезжали. Он очень помог тогда с рабочими.

Демьян молчал. Врать она умела хорошо — научилась в своём свете, где правда стоит дорого, а ложь дёшево.

— Провожу, — повторил. — И все целы будут.

Пошёл рядом с Лизой, чуть позади, чтобы не смущать дам. Группа двинулась к воротам, но Лиза замедлила шаг, отставая. Демьян понял: сейчас или никогда.

— За угол, — шепнул. — Там тихо.

Кивнула и, когда группа скрылась за штабелями, быстро свернула в проулок между дровяными сараями. Демьян за ней.

Оказались в узком проходе, заваленном старыми ящиками. Здесь никто не ходил. Пахло гнилым деревом и тишиной.

Лиза обернулась. Глаза блестели.

— Демьян...

— Тихо, — взял за руку выше локтя, притянул к себе, в тень. — Говори быстро. Что случилось? Зачем звала?

— Я... — запнулась, смотрела снизу вверх. — Я не знаю. Я просто хотела увидеть вас. Ещё раз.

Демьян отпустил руку, отступил на шаг.

— Дура, — без злости. — Ты понимаешь, что будет, если узнают? Тебя опозорят. Меня убьют. А Корсаков...

— Корсаков сделал мне предложение, — перебила Лиза. — Официально. Мать согласна. Через месяц объявят помолвку.

Демьян молчал. Смотрел на неё, на родинку над губой, на дрожащие ресницы.

— Поздравляю. Хорошая партия.

— Не смейтесь надо мной! — выкрикнула почти. — Я не хочу за него! Я... я не знаю, что со мной. Когда я увидела вас тогда, в трактире, а потом в Сокольниках, а потом на бою... я думала, это пройдёт. Но не проходит. Я не сплю ночами. Я всё время думаю о вас.

Демьян шагнул ближе. Ещё ближе. Теперь между ними меньше полушага.

— Лиза, — сказал тихо, и имя это прозвучало так, будто всю жизнь только и делал, что произносил его. — Ты не знаешь меня. Я босяк. Я бью людей за деньги. Я живу в каморке, где мыши доедают хлеб. Я читать толком не умею. Что ты во мне нашла?

Она подняла руку и коснулась его лица. Пальцы в перчатке легли на щеку, на скулу, на шрам на подбородке.

— Я нашла человека, — прошептала. — Который не бьёт лежачих. Который поднимает упавших. Который смотрит на меня так, будто я... будто я не княжна, а просто женщина.

Демьян перехватил её руку, прижал к себе. В этот момент, мне кажется, он был самым счастливым. Закрыл глаза на секунду. Потом открыл — и в глазах такая тоска, что Лиза ахнула.

— Уходи, — сказал. — Сейчас же. Пока я не сделал глупость.

— Какую глупость? — шёпотом.

— Такую, о которой мы оба пожалеем.

Она не ушла. Встала на цыпочки, сама потянулась к нему, и Демьян не выдержал. Обхватил её лицо ладонями — грубыми, сбитыми, шершавыми, как кора, — и поцеловал.

Она не ушла. Она встала на цыпочки, сама потянулась к нему.

И Демьян сдался.

Он обхватил её лицо ладонями — грубыми, сбитыми, шершавыми, как кора. Большие пальцы легли на скулы, остальные — на затылок, в волосы, выбившиеся из-под платка. Он держал её так, будто она была самым хрупким сокровищем в мире, которое нельзя уронить, нельзя сломать.

Лиза замерла, чувствуя тепло его рук, их силу и нежность. Ее сердце колотилось где-то в горле.

Он склонился к ней медленно, давая время отстраниться, передумать. Но она смотрела на него, и в глазах её был только свет.

Их губы встретились.

Сначала робко, неуверенно — его губы, обветренные, с привкусом махорки, и её — мягкие, тёплые, чуть приоткрытые. Демьян целовал её так, будто боялся раздавить, будто она была сделана из стекла. Он лишь касался, гладил губами её губы, вдыхал запах — чего-то родного, живого, женского.

Лиза ахнула, но не отстранилась. Наоборот — подалась впёред, прижалась к нему всем телом, обвила руками его шею. Она не знала, как целуются, но сердце подсказывало. Она отвечала — неумело, доверчиво, отдаваясь этому мгновению без остатка.

Поцелуй углубился. Демьян уже не мог сдерживаться — он прижал её к себе так крепко, что она едва не вскрикнула, но ей это понравилось. Его язык коснулся её губ, проник внутрь, и мир взорвался. Лизе показалось, что земля уходит из-под ног, что они летят куда-то в пропасть, и это падение слаще любой небесной выси.

Она чувствовала его руки на своей спине, на талии, чувствовала, как он дрожит, как бьётся его сердце — сильно, часто, в унисон с её. Пахло от него потом, махоркой, деревом и ещё чем-то диким, лесным, мужским. Этот запах кружил голову сильнее вина.

Демьян оторвался от её губ на секунду, чтобы вздохнуть, и посмотрел в её глаза — мутные, счастливые, с блеском слёз.

— Лиза, — выдохнул он.

И снова припал к её губам, уже жаднее, требовательнее. Она отвечала, запуская пальцы в его волосы, притягивая ближе. Ей хотелось раствориться в нем, исчезнуть, стать частью этого человека.

Сколько это длилось — секунды, минуты, вечность? Они не знали. Время исчезло. Остались только губы, руки, запахи, дыхание, сплетённое в одно.

Наконец Демьян оторвался. Упёрся лбом в её лоб, тяжело дыша.

— Прости, — прошептал он. — Прости, Христа ради. Не сдержался.

Лиза стояла, прижав пальцы к губам. Глаза огромные, тёмные, испуганные и счастливые одновременно.

— Не жалейте, — сказала. — Ни о чём не жалейте.

Где-то вдали послышались голоса — дамы хватились её.

— Идите, — Демьян отступил в тень. — Идите, Лиза. Я напишу. Я приду. Только берегите себя.

Кинулась было к нему, но он уже исчез за ящиками, только шаги застучали по мёрзлой земле.

Лиза вышла из проулка, поправила шляпку. Голоса приближались.

— Лизанька! Где вы? Мы обыскались!

— Я здесь, — откликнулась ровно. — Засмотрелась на закат.

Пошла к ним, и никто не заметил, что на глазах княжны Шуйской блестят слёзы, а под перчаткой, на левой руке, всё ещё горит место, где коснулись шершавые, сбитые пальцы босяка.

Вечером того же дня в особняке на Пречистенке Лиза сидела у окна и смотрела на тёмную улицу.