Глава 16. Градус кипения

Лиза

Никогда в жизни я так не пугалась. Меня отчитывали дома и отец, и мама, но все равно я помнила, что я любимая дочка. Рано или поздно они успокоятся, меня простят и все пойдет своим чередом. А тут все было иначе. На меня в первый раз в жизни почти орал другой человек. Антон не в счет, какой он чужой, он свой и, кажется, все-таки будущий муж.

Как я выстояла в кабинете, не знаю. Буквально ноги подгибались, и хотелось схватиться за край стола, чтобы равновесие удержать. Рук я почти не чувствовала, настолько они стали холодными, и губы тряслись. Лепетала что-то, как школьница, и вина меня топила с головой. Ведь так просто: поставить напоминалку, тот чертов будильник, да, и просто снять трубку и набрать номер. Но даже это элементарное я пропустила, не смогла, подвела. Господи, не подвела! Как он и сказал: «проебала». Грубо и очень точно…

Я вывалилась в приемную. Светлана проскочила мимо галопом, но я уже не смотрела. На свой стул в углу упала, чуть только ноги не поджав. Руки затряслись, как у старой бабки, губы я кусала, чтобы не всхлипнуть, только все равно слезы потекли буквально ручьями. В сумке лежали бумажные платки, я разодрала пакетик и ворохом прижала их к лицу. Бумага тут же промокла, стала противной, прозрачной и липла кусками к рукам, но мне было все равно. Это какой-то кошмар. Взрослая жизнь? Всегда теперь будет так, да?!

Меня трясло и трясло. Светлана говорила негромко, потом что-то шмякнулось, опять шеф и опять она. Вылетела обратно, принялась на ходу уже набирать телефон. Кажется, звонила тому мужику насчет встречи все-таки. Вызвонила и понеслась в кабинет, а я все сидела, сжавшись, как мышь, спасибо, хоть не ревела уже, только тихонько всхлипывала. Но стоило мне чуть расслабиться — Катненков этот не уехал, и сейчас Георгий Дмитриевич отправится на встречу, — как мне прилетела добавка.

Стремительно выходя из кабинета, шеф ответил Светлане, отчетливо, так, что мне по ушам прямо ударило:

— Личные извинения надо было приносить не Вам.

Его шаги в коридоре уже затихли, когда я все-таки не выдержала и опять заревела.

***

Может быть, все не было бы так ужасно, если бы, вернувшись домой, я могла расслабиться, если бы меня успокаивали и поддерживали. Но отец наверняка строго бы допрашивал о прошедшем дне и хмурился.

— Елизавета, ты меня удивляешь. Эта должность не требует никаких особенных навыков, только внимательности, собранности и сосредоточенности. Неужели за двадцать с лишним лет жизни ты не научилась этому? Я всегда говорил: дисциплинированность должна быть во всем. Так вести себя на работе — верх безответственности.

Мама бы вздыхала с разочарованным лицом и трогала бы его за локоть.

— Она привыкнет. Нужно немного времени. Да, дорогая?

Бабушка, возможно, сидела бы спокойно, почти на меня не глядя, и молчала. Это было бы хуже всего. Когда бабушка молчала, значит, я даже слов ее не стоила.

Тогда я поплелась бы к человеку, который должен поддерживать меня во всем, как мне казалось. Я бы надеялась, что хотя бы Антон поймет, обнимет, поцелует, притянет к себе. Было бы здорово, если бы он начал меня целовать, успокаивая. От нежности легко перейти к возбуждению, а секс стал бы мне отличным утешением. Но хватило бы, на самом деле, и простой ласки: сесть рядом на диване, подобрать ноги, чтобы их накрыли пледом, принесли какао и обняли за плечи. Чувство защищенности — мне этого отчаянно не хватало.

Но отчего-то мне казалось, что когда я пришла бы к нему, Антон встретил бы меня усталым вздохом и терпеливым взглядом.

— Что-то опять случилось, Лиза?

Я бы плюхнулась на край дивана и начала жаловаться на то, что никто не обучает меня толком, требуют немного, но если непонятно, что и как делать, это становится кошмаром.

— Понимаешь? Меня, как котенка, бросили в воду — плыви, а я не умею!

Он бы чуть брезгливо поджал губы.

— Ты как ребенок, честное слово. Переспрашивай.

— Я спрашиваю! А они…

— А они заняты делом, Лиза. Ты учишься, значит, твою работу они тоже выполняют.

— Но я же никогда не научусь, если не пойму!

Я наверняка звучала бы капризно и отчаянно, но ничего поделать бы с собой не смогла. Антон бы только головой качал, приподняв брови и раздраженно цокая языком.

— Лизавета, ты скандалишь на ровном месте. Приложи немного усилий, запоминай, что тебе говорят, сразу все делай. Все просто.

— Да не просто это!

А потом я бы соскочила с дивана, Антон поймал бы меня за руку, усаживая обратно, жестко дергая, и, скорее всего, принялся бы занудно и долго объяснять, как мне повезло, что отец пристроил меня туда, что мне нужно быть рассудительнее, спокойнее и благодарнее, а я бы сникла и только кивала, потому что спорить сил бы не нашла… Потом, наверное, был бы и секс. В последнее время тело у меня как будто перестало отзываться на ласки, грубоватые, иногда жесткие, хотя обычно мне нравилось такое — так я чувствовала, что Антон меня хотел. И мне было бы почти все равно, и удовольствие бы получилось слабым, и удовлетворения я бы потом почти не почувствовала. Антон бы сразу захрапел, уткнувшись в подушку, а я бы лежала и смотрела в окно, где небо быстро светлело, задаваясь вопросами: «Это семья? Это такая любовь?»

***

И сейчас, представив, что будет дома, когда родители узнают про этот скандал, я почувствовала тошноту от страха. Вскочив из-за стола, пробежала до туалета, бросилась умываться холодной водой, прямо из-под крана пила ее крупными глотками, пока не заболело горло. Потом еще долго сидела на подоконнике, глядя на улицу, во двор здания, где парковались машины сотрудников. Шеф уехал, его не будет несколько часов, есть время и успокоиться, и подумать, что делать.

Так продолжаться не могло. Если Георгий Дмитриевич меня не уволит — сказал же больше не попадаться на глаза, — надо было искать выход. Можно уволиться самой. Меня не выгонят из дома, — надеюсь! — но ближайшее будущее рисовалось совсем кошмарным. Пилить до костей отец умел, и мама тоже. Меня будут тыкать носом в это увольнение не неделю, не месяц. Такие истории сохранялись в нашей семье годами, их рассказывали племянникам и внукам, которые героев могли никогда и в глаза не видеть. Антон сожрет меня с потрохами. Он и так презрительно относился к моим деловым качествам, а тут такой повод поиздеваться. Или нужно брать себя в руки и браться самой за дело как-то иначе. Только как?

Сесть и записать все, что мне рассказывала Светлана, ее приятельница Ольга, Маринка, приятный, но какой-то слишком навязчивый Андрей из отдела продаж — все, что я слышала и помнила. Расписать по порядку, набраться храбрости и сесть со Светланой рука об руку, чтобы она проштудировала со мной эти записи и поправила конкретно, что и где не так. Если надо, я эту змеюку буду уговаривать и подлизываться даже стану, лишь бы этот ужас уже закончился. Это на завтра. Все записи я все равно буду делать дома. А сейчас? Сейчас надо пойти и проверить все заметки на сегодня и завтра, чтобы точно выяснить, что больше ничего я не профакала. Каждую запись, все звонки, перебрать все бумаги, чтобы уж точно никаких просчетов.

Дверь в туалет открылась, по полу зацокали каблуки.

— Елизавета? Почему здесь сидишь? Дел больше нет?

Светлана хлопнула дверцей кабинки, и я сползла с подоконника. Да, дела есть. Пора их делать.

Шефа не было долго, я успела перелистать ежедневник, проверить письма, выписать на листочек, что нужно спросить у начальницы по поводу расходников и уточнить, какое расписание у Георгия Дмитриевича на ближайшую неделю. В моих заметках стояло: «Европа. Париж». Да, он собирался ехать к какому-то парфюмеру, обсуждать новую коллекцию, заключать с ним контракт на работу. Дело предстояло важное, я слышала, как Светлана говорила: «Еще подстройся под этого француза…» Но когда я проверяла билеты, глаз за что-то зацепился. Непонятно. Я помню, что они со Светланой говорили про понедельник, а в распечатке, присланной на корпоративный адрес, значилась среда. Шеф перенес вылет?

Я сунула руку в сумку, вытащила пудреницу и глянула на себя. Ужас ужасный, но ничего с синяками под глазами и припухшими веками не сделаешь. Да и для кого мне тут красоту наводить? Светлана куда-то вышла, но я не могла усидеть на месте и решила ее найти, отправившись заглядывать в комнаты к другим сотрудникам. Вера Викторовна, немолодая и очень серьезная женщина, ведавшая бухгалтерией, махнула рукой:

— Она туда пошла, кажется, к продажникам.

Но у продажников Светланы тоже не было, Андрей пожал плечами и улыбнулся:

— Честно, может, и пробегала, но я занят тут немного. Извини.

Ее не было в кафетерии двумя этажами ниже, куда я сбегала, решив, что она отправилась туда перекусить. Я даже на улицу нос высунула: она иногда дымила вейпом вместе с Маринкой. Но и тут оказалось пусто. Зато на стоянке я увидела машину шефа и шофера, который что-то вытаскивал из багажника.

— Ой, Георгий Дмитриевич приехал уже?

Тот кивнул коротко.

— Да вот только привез.

Кто придумал эти чертовы каблуки?! Бежать на них по брусчатке и плитке, которой был отделан двор, чертово наказание! Я неслась, спотыкаясь и умоляя неизвестно кого, чтобы успеть раньше босса в приемную, но, конечно, опоздала. Светлана уже снова сидела за своим столом и взирала на меня с какой-то даже жалостью.

— Елизавета, мне интересно, ты сама по себе решила уволиться? Почему тебя на месте нет?

— Простите… я Вас искала как раз, бегала везде…

Опять у меня язык заплетается, да что ж такое. А жалость на лице начальницы сменилась унылым презрением.

— Меня не надо искать, я всегда на своем месте. Что за спешка такая?

— Я проверяла записи на завтра и послезавтра…

— Как своевременно!

Но я вдруг на эту подъебку не смутилась, а почему-то разозлилась.

— Если я один раз все перепутала и забыла, не значит, что я вообще ничего не умею, Светлана Сергеевна.

Она удивленно подняла на меня глаза.

— Правда?

Вот же зараза какая! Возмущение сделало то, что не смогла сила воли, когда я пыталась справиться со слезами.

— Да. Правда. Я проверила билеты на отлет Георгия Дмитриевича, и, кажется, возникла путаница.

— Какая еще путаница? — Она шевельнула мышкой, глянув на монитор, и снова посмотрела на меня.

— Отлет же был на понедельник.

— Именно.

— А билеты на среду…

— А почему ты их заказала на среду, если вылет шефа на два дня раньше?

— Это не я!

Теперь у нее глаза округлились.

— Это еще что за детсад?! А кто, уборщица? Что за ерунда?

— Я бронировала, как Вы и сказали, понедельник, самый ранний рейс. Почему они такие, я не знаю. Может, на сайте произошел сбой…

— Знаешь что, милочка, вот иди и докладывай Георгию Дмитриевичу сама. Я эту ерунду покрывать не буду. Вышибет тебя — и прав будет.

От негодования у меня вспыхнули щеки, и я развернулась к двери кабинета, сцапав со стола распечатку билетов.

— И пойду!

— И иди! — Она бросила мне это в спину и снова уткнулась в ноут.

На этот раз меня просто как на силе вопля понесло к дверям. Почему-то страх перед шефом в эту минуту не имел значения. Я была права, я это знала и собиралась отстаивать эту правоту. Один проеб — не навсегда проеб, вот так!

— Я говорил не попадаться мне на глаза, госпожа Остролистова?

Ну, чего-то такого и стоило ожидать. Чего я хотела…

— Тут напутали…

— Что? Опять?!

Он даже из-за стола, заваленного бумагами, встал и ко мне подскочил, как козел молодой, хотя взрослый же мужик.

— Что у Вас опять не слава богу?!