– Жаль, что тебе придется это увидеть, – сказала она. – Будет довольно мерзко.

Элис встала, преодолевая давящий ужас. Вслед за сестрой она прошла через холодную, темную комнату. В углу рядом с дверью стоял бочонок с неподходящей по размеру крышкой. Этель подняла ее. Свет выхватил из темноты груду смятой ткани с заскорузлыми бурыми пятнами.

– Так уже почти две недели.

Сначала Элис не поняла. Потом свет коснулся верхних складок. Мрак сгущался. Запах отхожего места. Жирный, влажный, землистый. Однажды она уже видела такую кучу смятых кровавых тряпок, и тогда с ней обращались так же торжественно. В памяти Элис открылась дверь спальни. Она снова оказалась в их первом доме в округе Пласер, в убогой лачуге в глубине леса. В семье Буш было четыре сестры, но у девочек мог бы быть и брат, вот только через год после рождения Дейзи маленькое существо отказалось расти внутри матери.

– Боже, Этель…

– Ничего страшного.

Верхняя тряпка все еще была влажной. Если поднять ее – что там? Вдруг из страшного бочонка выглянет крошечное сморщенное личико?

– Там ребенок?

– Слава богу, нет.

– А здесь? – Взгляд Элис скользнул по животу сестры. – Просто еще не…

– Я думала об этом, – хрипло сказала Этель. – Но я уже ничего не понимаю. У меня все время идет кровь и острая боль в боку. Кларенс сначала решил, что у меня аппендицит. Он был так категоричен. Когда меня осматривал доктор, Кларенс мучил его целый час, и в конце концов тот согласился, что небольшая вероятность есть. Слава богу, он оказался не настолько внушаем, чтобы тут же меня разрезать.

– Мы едем домой. – Элис была расстроена, но старалась взять себя в руки. Она вдруг всем сердцем встала на сторону Мойе. – Ты не выдержишь дороги. Ты как-то сказала, что переходить Чилкутский перевал все равно что карабкаться по ледяной лестнице. Если ты больна, ты этого не выдержишь. – Элис указала на бочонок: – Боже, Этель, представь вот это в палатке.

Но, к ее удивлению, Этель не обрадовалась такому совету. Она потянулась к затылку. Густые темные волосы буйными волнами упали до самой талии.

– Ты что, думаешь, я позвала тебя сюда, чтобы ты забрала меня домой? Если бы мне нужна была охрана на пути в Сельму, я взяла бы любого из здешних героев.

– Ладно. Тогда пусть Кларенс найдет нам комнату. Мы останемся в Сиэтле. Скажем всем, что ждем, пока потеплеет, и потом нагоним парней. Так бы поступили многие разумные люди, даже если они здоровы. А потом, в мае-июне, если тебе станет лучше, поедем дальше.

– Нет.

– Твой героизм доходит до глупости.

– Это опасное путешествие, – согласилась Этель. Упрек. Кому? – Ты имеешь право отказаться. Я злюсь на себя за то, что втянула тебя в эту историю. Я была не права.

Их взгляды встретились. Повисла пауза.

Наконец Элис заговорила:

– Я не боюсь дороги.

– Напрасно.

– А ты?

– Элис, я не могу остаться. Как тебе объяснить? – Этель вздохнула, но, как ни странно, этот вздох ее словно приободрил. В то же время она как будто наконец приняла решение рассказать сестре все. – Может, тебе это покажется глупым, но я чувствую, что нашла жизнь, которая мне по душе. И я не могу от нее отказаться. Я знаю, что в газетах я выгляжу нелепо, такая отважная и «несгибаемая», как все они пишут. Но во многом они меня понимают. Я правда все это люблю. – Она стояла в тени, но ее лицо светилось радостью человека, осознавшего себя. – Я столько лет чувствовала, что могу больше, чем от меня требуют. Я заботилась о вас, когда для Мойе и Пойе настали тяжелые времена. Я взяла на себя хозяйство и ни на что бы это не променяла. Но ничто не сравнится с тем пьянящим чувством, которое я ощутила, когда мы с Кларенсом впервые сошли с корабля в Дайи. Как будто стены вокруг меня рухнули и я наконец вырвалась на свободу. Я сразу стала видеть мир по-другому. Я дышала им, впитывала его, прикасалась к нему. Я прошла тридцать нелегких миль, управляя упряжкой собак. Я сама поднялась на Чилкут, упираясь в камни ледорубом. Это было великолепно. Будто я в самом деле на вершине мира. Я хочу снова вдохнуть этот воздух. Хочу снова почувствовать, что живу полной жизнью. Понимаешь? Вот в чем дело, Элис. Это апогей моей жизни. Моя молодость. Ее последние годы. И если я останусь в гостинице или вернусь в Сельму, я все это упущу и буду сожалеть до конца своих дней. Другого такого шанса уже не будет.

12

До отплытия оставалось двадцать часов. В кутерьме вещей и снежинок Элис разрывалась, не зная, как поступить. Она поклялась помочь своей сестре. Отправиться в путешествие вместе с ней и помочь ей пройти путь до конца. В ту ночь, ночь исповедей, она позволила словам Этель себя убедить и сказала: «Да, думаю, ты права, дорогая, мы не можем упустить этот шанс». Но на что она согласилась? Элис не переставала задавать себе этот вопрос. Вдруг этим обещанием она погубила свою сестру – или их обеих? От Кларенса не было никакого толку. Он не сомневался, что его жену не переубедить. Он согласился взять с собой Элис, чтобы она помогла Этель, и считал, что тема на этом закрыта. Элис была страшно на него зла. Впрочем, он был слишком жалок, чтобы злиться на него долго. Его занимали другие заботы. Еще в Сельме Элис слышала, что Кларенс очень боится плавания, боится моря. Но она не ожидала, что он скиснет у нее на глазах. С ним невозможно было разговаривать. Он открывал рот, только чтобы рассказать о затонувшей «Нэнси Джи». Или о затонувшем «Мехико». Он бесконечно говорил о трагической судьбе «Авроры», которая стала огибать остров неподалеку от устья реки Скина не с той стороны, на полном ходу налетела на риф и после двенадцатичасовой агонии затонула. «Все думаю о “Лунной радости”», – скорбно вздыхал он. Речь шла о дряхлом старом пароходе, и все они знали, что когда «Лунную радость» видели в последний раз, пароход кренился набок под углом в шестьдесят градусов и шел на запад навстречу шквальному ветру.

Утром перед отплытием Кларенс совсем сник и даже не притронулся к завтраку. Он стоял у окна, сцепив руки за спиной, а его жена вместе с сестрой копались в сумках с вещами. Они сложили тряпки для Этель, сосчитали таблетки морфия, и Элис не могла избавиться от ощущения, что такое начало путешествия не предвещает ничего хорошего. Слабый утренний свет старил комнату. Недопитый кофе стыл на столе в белых чашечках.

Когда в комнату вошел счастливый и возбужденный Фрэнк Берри, эта мрачность его озадачила. Но он счел ее не трагичной, а просто унылой и заявил:

– У вас такой вид, будто тут только что скончался какой-нибудь несчастный холостой дядюшка, которого мы даже толком не знали.

Наконец Этель мягко сказала, что пора, и им пришлось выйти на улицу и влиться в поток, двигавшийся в сторону пристани. На семью Берри поглядывали с любопытством. Кларенс Берри возвращался на собственные богатые прииски, а все остальные только собирались застолбить кусочек северной земли, людей на которой с каждым днем становилось все больше. Элис могла бы наслаждаться моментом, но ей не давала покоя тревога.

Вчера она отправила Мойе и Пойе телеграмму.

Этель порядке. Как раньше. Отплываем «Берте».

Она старалась не думать о том, как дома воспримут эти загадочные слова. Она сама едва себя понимала. Пассажиры, шедшие впереди, один за другим поднимались по сходням, зажмуривались и сразу прыгали, словно перед ними была не палуба, а морская пучина.

13

Первая ночь на море, посреди этой подвижной синевы, так кружила голову, что не оставляла места сожалениям. Да, думала Элис, лежа на койке, Этель права – несмотря на опасность, этот шанс нельзя было упустить. На вторую ночь налетел ветер и началась качка. Теперь Элис казалось, что прав все это время был Кларенс и они непременно утонут.

Мужской голос в коридоре сказал: «На палубе конской мочи на шесть дюймов. В жизни больше не надену эти ботинки». Его спутник, проходя мимо двери, приглушенно ответил: «Не хочу тебя огорчать, приятель, но ты в них помрешь».

Тук, тук, тук, тук. Это в стену из соседней каюты, где жили Этель и Кларенс, стучала Этель. Элис повернулась на бок и дважды стукнула в ответ. Так они перестукивались уже много часов. «Я жива, а ты?» – «Пока да, а ты?»

Корабль резко накренился, и Элис закрыла рот рукой. На реках ее никогда не укачивало, но эта качка не шла ни в какое сравнение с речной. Едва понимая, что делает, она встала и, опираясь на стену, двинулась к выходу из каюты. Она открыла дверь, и ее тут же обильно стошнило прямо в коридоре, а ее соседка, женщина по имени Жанетт, направлявшаяся в Дайи к своему мужу-лавочнику, крикнула ей в спину: «Куда вы? Ку да вы?» В черном коридоре плескалась вода, заливалась в ботинки. Элис перебегала от стены к стене. Она не знала, куда идет, пока не заметила открытую дверь, из которой наружу лился мягкий свет.

Трое мужчин. Сгрудившись вокруг стола в свете керосиновой лампы, они пытались играть в карты, но колода все время выскальзывала у них из-под рук. Двое удивленно подняли головы. Мужчина, сидевший спиной к двери, повернулся на стуле. Некоторое время они молчали, потом самый низкорослый из всех, носильщик, кивком пригласил Элис зайти.

– Вот девчонка, готовая посмотреть рыбам в глаза. Такие нам по сердцу. Садитесь, мисс, мы не кусаемся. Этим пусть займутся акулы. – Тут он сообразил, чтó ляпнул, и ужаснулся. – Господи, не дай бог.

Они придвинули ей стул и представились. Элис огляделась. Это была мужская кают-компания, лишь немногим больше прочих кают и пропитанная тем же запахом гнили. Но на столе уютно горела лампа, ее свет отражался в зеркале, и Элис поду мала, что лучше остаться здесь, чем держаться за руки с Жанетт. Остальные двое мужчин оказались помощниками кока. По крайней мере, пока. Все трое признались, что в Дайи собираются сойти. Они купят все необходимое, сделают себе сани, перевалят через Чилкут и махнут прямиком в Доусон. Планы были у всех одинаковы. Правда, у моряков Элис не заметила ни того мальчишеского энтузиазма, какой был у мужчин в поезде и в Сиэтле, ни собственного жадного возбуждения. Они говорили о путешествии так, будто дорога сама расстелилась под ногами и у них просто не было выбора.

– Посмотрим, попадется ли нам какой-нибудь славный ручеек, – сказал один из помощников кока. – Может, даже кусочек Бонанзы. Говорят, Эльдорадо весь занят.

– Иногда возникают излишки, – сказала Элис. Сильная качка и страх смерти развязали ей язык. – У моей сестры есть излишек между пятым и шестым участком на Эльдорадо. Ее муж ошибся на сорок два фута, когда столбил свой участок. Когда ошибку обнаружили, излишек отдали ей.

– Бога ради, кто твоя сестра? – спросил носильщик.

– Этель Берри. Она жена Кларенса.

Они были поражены. Да ты богачка, сказали они, раз у тебя такие брат и сестра.

– Это они богачи, – со смехом возразила Элис. – А я ни кто. Просто младшая сестра. Хотела бы я быть такой же богатой.

Это было страшное признание. Она и сама не осознавала глубину своего желания, пока не высказала его вслух. Но эти мужчины ничего о ней не знали и приняли ее слова спокойно.

– А зачем они взяли тебя с собой? – поинтересовался носильщик.

Она рассказала им о проблеме Этель. Они отвели глаза. На судне были почти одни мужчины, и Элис была уверена, что эти трое никому ничего не скажут. Но как бы там ни было, казалось, что нельзя кривить душой здесь, в этой кают-компании, превратившейся в аквариум с людьми, где твоя жизнь в любой момент может оборваться, а рядом не будет никого, кроме таких же корчащихся тел.

– Черт возьми, если мы выживем, я бы на месте этих Берри набил тебе золотом все карманы, – сказал носильщик. – Ну и нахальный парень, везти с собой в Клондайк такую красотку. Тебе надо было остаться дома.

– Остаться дома? – взвилась Элис. Тут океан обрушился на иллюминатор, огонек в лампе дрогнул и потух. – Ни за что на свете!

Теперь они ею восхищались. Даже смотрели на нее с каким-то благоговением. В этом помещении только она одна светилась надеждой. «Берта» снова накренилась, ноги окатила ледяная вода.

– Господи, – простонал один из помощников кока, когда на мгновение его подбросило на стуле.

Все схватились за стол, который был прикручен к полу. Расставленные в стороны руки образовали аккуратный круг. Это походило на спиритический сеанс, будто они собрались вызывать духов. Может, своих собственных.

На прощанье мужчины дали Элис стакан бренди. Каждый отлил немного из своей фляги. Она взяла стакан и пошла на ощупь, выставив вперед свободную руку. Через несколько шагов она ударилась о стену, но корабль тут же выпрямился. Мимо ее ботинка проплыл бурый комок – утонувшая крыса. Элис двинулась дальше. Вода была черная: в прошлый рейс на судне перевозили уголь. Она старалась делать большие шаги, не зная, куда ставит ногу.

– Ваша сестра уже час стучит в стену, – сказала Жанетт.

– А вы что?

– Она стучит не мне.

Над койкой раздался мерный стук. Элис ответила. Этель постучала снова. И так до наступления дня.

14

Когда после океанского хаоса они наконец прибыли в Дайи, казалось, что континент принимает их с распростертыми объятиями. Узкая бухта захватила их и притянула к берегу. Нос корабля взмыл над гребнем волны, затем снова рухнул вниз, да так, что перехватило дыхание. Элис вслед за Кларенсом, Фрэнком и Этель поднялась на палубу. Она была вся в синяках, ее трясло, но при виде земли она почувствовала облегчение. Ветер трепал им волосы. Элис поцеловала Этель в мягкую щеку – медленно, как никогда раньше не целовала. Воздух кололся невидимыми льдинками. Небо затянули серые облака. Холмы пестрели вырубками, словно лоскутное одеяло. Зданий было совсем немного: пара-тройка магазинов, несколько гостиниц, отдельные частные дома и выцветшие палатки, сгрудившиеся в низине входами друг к другу, будто стараясь оградиться от всего, что их окружало. На окраине городка стояло еще больше палаток, рядом были свалены кучи бревен. Издалека можно было разглядеть ездовых собак в загонах и измученных лошадей, время от времени пускавшихся трусцой вдоль низкого деревянного забора.

Якорь упал в воду. Вскоре капитан корабля, Мак, прежде занятый другими делами, стал торопить пассажиров с высадкой, расхаживая по палубе. Пристани в Дайи не было. Перевозить вещи нужно было на плотах и лодках. Собаки, которые всю дорогу скулили, теперь, почувствовав свободу, вдруг стали испуганно прижиматься к ногам хозяев и лизать им руки. Лошадей стаскивали с корабля и заставляли плыть, а они громко ржали, били копытами и трясли головами. Палуба полнилась их теплым запахом, и стоило держаться от них подальше, чтобы не ляг нули. Кларенс сказал, что в прошлом году на корабле самую нижнюю палубу затопило на пять футов и все мелкие животные утонули, мохнатые трупы собак плавали под самыми крышами их клеток. Так что это путешествие, можно сказать, прошло гладко. Правда, Кларенс знал эти края лучше многих и говорил всем, кто был готов его слушать: «Собаки выживут, а вот лошади не созданы для здешнего климата. Считайте, они уже умерли».

Пришлось сделать не один заход, но наконец они справились со всем багажом. На берегу выстроилась целая батарея из ящиков и мешков. Элис и Этель уже заговорили об ужине: что лучше, заказать стол в гостинице или приготовить еду самим? Вдруг молодой парень, перекладывавший свои вещи, увидел, что стоит по щиколотку в воде.

– Господи! – закричал он.

Все сразу поняли, что это значит. Капитан ошибся. Он высадил их на берег во время отлива, а теперь море возвращалось назад. Всему багажу, всем припасам для путешествия, сложенным у самой воды, угрожала опасность.

По толпе прокатился возмущенный ропот, но времени злиться не было. Каждый мужчина должен был оттащить от воды тысячу фунтов провизии быстрее, чем припасы настигнет надвигающийся прилив.

На берегу, неторопливо вышагивая по песку и выкрикивая стоимость своих услуг, появилась группа носильщиков – в основном индейцы и горстка белых.

Элис, замершая на месте, вздрогнула, когда чья-то рука толкнула ее в спину, – это Кларенс подгонял их с Этель вверх по песчаному холму, прочь с дороги.

– Мы не можем помочь? – спросила Элис.

Но даже человек таких передовых взглядов, как Кларенс, взявший с собой жену и ее сестру, не готов был заставить женщин таскать ящики.

Тем временем среди морских брызг разыгрывалась греческая трагедия. У самой воды на бледно-желтом песке было свалено не меньше сотни мешков. Люди потратили на их содержимое все свои сбережения, брали деньги у своих семей. Топоры, кирки, мука, дорогостоящий сахар, бобы и соленое сало, меховые шубы, парусина для палаток. Если волны доберутся до этих запасов, все пропало. Смертные суетились под голубыми ледниками. Ветер разносил стенания хора.

Вдруг Этель вскрикнула и схватила Элис за руку:

– Смотри, это Джим! Как хорошо, что Кларенс его нашел. Носильщики всегда встречают корабль, но мы не знали, будет ли он с ними.

Джим был героем «дорожных баек», тем тлинкитом, который два года назад перенес вещи Кларенса и Этель через Чилкут во время их свадебного путешествия. Элис посмотрела на Джима. Было так здорово наконец увидеть того, о ком она столько слышала. Джим, в полном соответствии с рассказами Кларенса, поднимал мешок муки, самый тяжелый в багаже Берри, с таким видом, будто он совсем ничего не весил.

Вскоре настроение в их группе изменилось. Стало ясно, что для них опасность миновала: Кларенс, Фрэнк и Джим успеют спасти все вещи. Кому-то повезло меньше. Люди, которые путешествовали в одиночку и не могли заплатить носильщикам, были обречены.

Элис не могла отвести взгляд от молодого человека с грязными светлыми волосами до самых плеч. Он словно обезумел. Низко согнувшись, он тащил по песку один из своих ящиков. Потом обернулся и посмотрел на оставленные позади мешки. Бросил ящик. Взял один из мешков, закинул за спину, засомневался и вместо него взял другой. Тут его нога подвернулась на песке, и он медленно, нелепо свалился на бок. Он не закричал, только улыбнулся полуулыбкой, полной тихого ужаса.

Из суматохи вынырнул Кларенс и кинул к их ногам скатанную парусиновую палатку. Следом появился Джим с бобами и сушеными яблоками. Он кивнул Этель в знак приветствия. Потом подошел Фрэнк, бросил на кучу вещей ледоруб. Он отер пот со лба и проследил за взглядом Элис, все еще смотревшей на светловолосого мужчину.

– Целый год строишь планы, – сказал Фрэнк. – Готовишься не хуже других парней. А потом вам дают стартовый выстрел, и именно тебе в зад прилетает дробина.

– Мне так его жаль, – сказала Элис.

– Лучше уж так, – ответил Фрэнк. – Мы могли бы ему помочь, но это все равно что помогать забраться в клетку со львом. Сегодня он потеряет только деньги и чувство собственного достоинства.

Через два часа все было кончено. Ящики, оторванные от земли приливом, раскачивались на волнах. По мешкам с зерном расползались темные пятна. Высушенный лук на глазах снова впитывал воду. Топор, брошенный кем-то в неразберихе, медленно погружался в песок.

С неба повалил колючий снег. Носильщики, довольные тем, как прошел день, собрались вместе. Джим с уверенным видом расхаживал по берегу, то и дело вступая в разговоры.

Дневной свет постепенно иссякал, впитываясь в рыхлый песок. Берег начал пустеть. В этом краю победителей ждала та же убогая жизнь, что и побежденных. Город был так юн, что в нем еще не было фонарей, но окна домов все же светились гостеприимным светом.

Сестры уходили с берега одними из последних – Кларенс велел им подождать, пока он не найдет приличного места для ночлега. На берегу оставался только экипаж «Берты», моряки сидели вокруг костра, в котором, среди прочего, горели обломки вскрытых и выпотрошенных ящиков. Наконец Элис и Этель услышали свист Кларенса, означавший, что можно идти, и тут мимо, не заметив их, прошел Джим, он появился из просвета между двумя темными зданиями и двинулся вниз по холму, на ходу доставая трубку из жилетного кармана. К удивлению Элис, оказалось, что носильщик направляется к капитану «Берты» – тот, проявив истинную силу духа, оставил свой корабль, чтобы присоединиться к ужину у огня.

Этель уже начала подниматься по берегу, и Элис неохотно сделала несколько быстрых шагов, чтобы ее догнать.