Цитаты из книг автора «Арчибальд Кронин»

– Честное слово, я скучал по тебе, Нэнси. Не нападай на человека, который так тебя любит. Не обращая никакого внимания на присутствие дочери, он мычал, чуть не плача от избытка чувств: – Ты моя белая-белая роза, Нэнси. Ты моя жизнь. Нужно же было как-нибудь убить время без тебя! Поди раздевайся и не сердись на меня. Я… через минуту приду к тебе наверх. – Придет ко мне, скажите пожалуйста! – крикнула она, тряхнув головой. – Да ты вдрызг пьян, скот этакий! Мне что за дело, когда ты придешь наверх! Меня это не касается, и ты это скоро увидишь! – И она, взбежав по лестнице, скрылась наверху.

– А мы как раз пели тут песенку в честь тебя, Нэнси. И ты этого заслуживаешь, ей-богу, потому что ты сейчас хороша, как картина! Глаза ее сверкнули еще более холодным блеском, и она сказала, поджимая губы: – Шума, который вы тут подняли, достаточно, чтобы к дому сбежалась целая толпа. И во всех окнах свет! А вы опять напились и еще имеете нахальство приплетать меня к этому! Срам, да и только! Поглядите на свои руки, на лицо. Настоящий трубочист! Каково мне видеть все это после такого вечера, какой я провела! Броуди смиренно поглядывал на нее, упивался свежестью ее красоты и, пытаясь переменить тему, неловко пробормотал: – Так ты хорошо провела время у тетки? А я скучал по тебе, Нэнси. Мне кажется, что я тебя целый год не видел! Долго же ты не возвращалась ко мне! – Жалею, что не вернулась еще позже! – отрезала она, враждебно глядя на него. – Когда мне хочется музыки, я знаю, где ее найти. Нечего горланить песни в честь меня и пить, ты, мерзкий пьяница!

Я вижу ее в каждом цветке, Обрызганном росой.   Никогда еще Несси не видела его в таком состоянии, и, охваченная стыдом и страхом, она присоединила свой дрожащий голосок к его реву. Они вместе спели песню до конца. – Вот это было великолепно! – воскликнул Броуди, когда они кончили. – Надеюсь, нас слышали на площади! Теперь давай другую – «Любовь моя – красная роза». Хотя моя милая больше похожа на белую розу, правда? Ну что, нашла? Какая ты сегодня неповоротливая! А я бодр и свеж, могу петь хоть до зари! Несси с усилием заиграла новую песню. Он заставил ее дважды сыграть и спеть ее, а потом ей пришлось играть «Берега и холмы», «О моя рябина» и «Энни Лори». Наконец, когда ей уже сводило судорогой руки и голова так кружилась, что она боялась, как бы не упасть со стула, она умоляюще посмотрела на отца и воскликнула: – Довольно, папа! Отпусти меня спать! Я устала! Но он сердито нахмурился, когда она так грубо нарушила безоблачное блаженство, в котором он пребывал. – Так тебе лень даже поиграть для отца! – крикнул он. – И это после того, как я столько потрудился для тебя и камин тебе затопил! Вот какова твоя благодарность! Ладно, будешь играть если не по своей воле, так по моей. Играй, пока я не прикажу тебе перестать, или я отстегаю тебя ремнем! Играй опять первую песню! Она снова повернулась к клавишам и через силу, ничего не видя сквозь слезы, начала «Во всех странах ветер дует», а Броуди запел, грозно взглядывая на ее покорно согнутую спину всякий раз, когда Несси от волнения фальшивила.

– Да ну же! Чего ты ждешь? Говорю тебе – играй «Во всех странах ветер дует»! Мне уже давно не было так весело, как сегодня. Я хочу петь! Был одиннадцатый час. Обычно в это время Несси уже спала, к тому же сказалось напряжение долгого вечера, и она была очень утомлена. Но она была настолько запугана, отец внушал ей такой страх, что протестовать она не посмела. И, подойдя к фортепиано, открыла его, отыскала среди нот Мэри «Песни Шотландии», села и заиграла. Ее дрожащие пальчики старательно наигрывали мелодию, которую требовал отец, а он со своего места у камина горланил слова песни, размахивая трубкой:   Во всех странах ветер дует, Но Запад мне всего роднее, На Западе живет красавица, Та, что сердцу всех милее.   – Громче! Громче! – покрикивал он в промежутках. – Ударяй сильнее. Это я пою о моей Нэнси. Больше души!   И днем и ночью мысли летят Вечно к моей Джен, —   орал он во весь голос. – Клянусь Богом, вот это правда! Если и назовем ее Джен – от этого ее не убудет! Дальше, Несси! Играй второй куплет и подпевай тоже. Да пой же, тебе говорят! Ну, готово? Раз, два, три!

– Ну, смотри! Что я тебе говорил! Вот тебе и огонь – да такой, что быка на нем изжарить можно! При таком огне озябнуть уж никак нельзя. Теперь – за работу! Немного найдется отцов, которые так заботятся о своей дочери, – смотри же, чтобы хлопоты мои не пропали даром. Налегай на ученье! После этого увещания он продолжал сидеть на полу, любуясь вспышками пламени и по временам бормоча про себя: – Прекрасный огонь! Вот здорово горит! Но наконец встал, покачиваясь, отбросил ногой в сторону совок, пробурчал: «Пойду принесу свое виски да посижу с тобой» – и вышел из гостиной. Несси по его необычному поведению давно поняла, что отец снова пьян, и, когда он уходил, бросила ему вслед быстрый, полный испуга взгляд. Она решительно ничего не выучила за весь вечер, и необыкновенное поведение отца начинало ее сильно тревожить. Его обращение с ней в последнее время отличалось, правда, некоторыми странностями – неизменные понукания к занятиям перемежались вспышками неожиданной и необъяснимой снисходительности, но никогда еще он не казался ей таким странным, как в этот вечер. Когда он воротился с бутылкой, Несси, услышав его шаги, выпрямилась и зашевелила бледными губами, делая вид, что усердно зубрит, но не видя страницы, которая была раскрыта перед ней. – Вот и хорошо, – пробормотал Броуди, – я вижу, ты взялась за работу. Я сделал для тебя все, что нужно, теперь ты сделай для меня кое-что. А расплатишься со мной за все разом, когда получишь стипендию.

В передней открыл дверь в гостиную и с шутливой важностью прокричал: – Разрешите войти, мэм? Или вы не принимаете сегодня? И, не ожидая ответа, которого, конечно, и не дождался бы, вошел в гостиную, говоря тем же тоном: – Я обошел дом, проверил, все ли в порядке, и принял меры, чтобы тебя никакие воры не могли потревожить. Все окна освещены! Пускай эта замечательная иллюминация покажет всем гнусным скотам, что в доме Броуди живется весело. Несси не поняла, что он хочет сказать, и смотрела на него своими голубыми молящими глазами, которые казались теперь еще больше на озябшем, вытянутом личике. Сложив дрожащие от холода руки, поджав под себя, чтобы согреть их, ноги в тонких чулках, она уже не способна была ощущать ничего, кроме того, что у нее коченеют руки и ноги. К тому же в ее впечатлительную душу настолько врезалась сцена на кухне, что занятия совсем не подвигались вперед, и оттого она со страхом смотрела на отца. – Ну, каковы твои успехи? – спрашивал между тем Броуди, пытливо глядя на нее. – Здесь тебе уже ничего не мешает? Сколько ты выучила за то время, что сидишь тут? Она виновато съежилась, зная, что не выучила ничего, и не умея ничего скрыть от отца. – Я не очень много успела, папа, – сказала она смиренно. – Здесь так холодно! – Что? Не много успела? А я-то так старался не шуметь, чтобы тебе не помешать. И о чем ты только думаешь? – Это из-за холода в комнате, – повторила она. – Наверное, на дворе мороз. – Опять тебе комната не угодила! – воскликнул он, с пьяной серьезностью поднимая брови. – Разве ты не просила, умоляла перевести тебя сюда? Разве я не перенес тебе сюда собственными руками все книги, и зажег газ, и усадил тебя? Ты сама хотела сюда, а теперь жалуешься! – Его красное лицо выразило величайшее неодобрение и огорчение. – Не много успела! Ты бы усерднее шевелила мозгами, вот дело бы и пошло на лад! – Если бы тут затопить, – решилась робко сказать Несси, заметив, что он в довольно миролюбивом настроении. – Смотри, я вся дрожу, меня знобит. Слова ее дошли до его отуманенного мозга, затронули в нем какую-то ответную струну. Он встрепенулся и воскликнул с настоящим пафосом: – Моя Несси дрожит! Я стою себе, горячий, как только что поджаренные гренки, а моя родная маленькая дочка мерзнет и просит затопить! Отчего же нет? Это разумно. Сию минуту здесь будет огонь, хотя бы мне пришлось нести его собственными руками. Сиди себе спокойно и жди – увидишь сейчас, что твой отец готов сделать для тебя.

В конце концов ему в кухне стало тесно. Он машинально вышел и стал бродить по дому. Поднялся по лестнице, прошел через площадку, открыл дверь в комнату матери и, бросив ей колкое замечание, хихикнул про себя; вошел в спальню Мэта, где с отвращением посмотрел на батарею флаконов и баночек с помадой для волос, потом, зажигая повсюду газ, так что весь дом засиял огнями, очутился наконец у себя в спальне. Здесь, покорный какому-то непреодолимому влечению, он медленно подошел к комоду, где Нэнси хранила свои вещи, и, ухмыляясь хитро и вместе сконфуженно, начал вынимать и рассматривать тонкое вышитое белье, купленное Нэнси на деньги, которые он давал ей. Он брал в руки одну за другой все эти красивые, обшитые кружевами вещи, гладил мягкое полотно, перебирал тонкий батист, сжал в большом кулаке длинные чулки, мысленно облекая в эти надушенные одежды ту, которой они принадлежали. В белизне белья его воспаленные глаза видели алебастр тела, бывшего для него источником восторгов и наслаждения. Казалось, ткань, которую он сейчас держал в руках, заимствовала свой цвет от той молочно-белой кожи, которую она одевала. Любуясь здесь в одиночестве этими нарядными принадлежностями туалета, он походил на старого сатира, который, наткнувшись на сброшенный нимфой наряд, схватил его и созерцанием разжигает в себе притупленную старостью похоть.

Оставшись один, Броуди еще усерднее стал прикладываться к бутылке, топя в виски неприятное воспоминание о присутствии матери и горький осадок, оставшийся от ее разоблачений. Он знал хорошо, что в ее смущающих старческих воспоминаниях крылась печальная правда, но, как всегда, предпочитал обманывать себя, сомневаясь в верности ее догадок. К этому его упрямый и тяжеловесный ум всегда был склонен, а теперь, казалось, еще больше, благодаря щедрым возлияниям. И скоро он забыл весь разговор, все, кроме смешного и неожиданного происшествия с зубами, и, блаженно развалясь в кресле, пьянел все больше и больше.

Он воротился в кухню, очень довольный собой: для Несси сделано как раз то, что нужно. Он-то уж сумеет заставить ее работать! Мысленно поздравляя себя, он снова уселся в кресло и вознаградил себя новым стаканом виски. Только после этого он вспомнил о матери, которая по-прежнему сидела неподвижно, как человек, пришибленный тяжкой утратой, с тупым взглядом, словно какая-то сила высосала из нее всю жизнь. – А, ты еще здесь? – обрушился он на нее. – Минуту назад ты так бойко работала языком, а теперь что-то уж больно присмирела. Я думал, ты уже ушла высыпаться после всех твоих трудов. Ступай, ступай! Мне до смерти надоело на тебя глядеть. – И так как она вставала медленно, он закричал: – Живей! Чтоб я тебя здесь не видел! Пока он был в гостиной, она собрала с пола обломки челюсти и теперь, крепко зажав их в руке, вышла из кухни, сгорбившись, с убитым видом. Как это было не похоже на ту веселую стремительность, с которой она недавно побежала за стаканом!

– Что я буду делать? Мне никак без них не обойтись! Я так давно их ношу… Что будет со мной? Во всем виновато виски. Они никогда у меня раньше не выскакивали. Пропаду я без них! Сын, хмурясь, наблюдал ее смешное отчаяние, потом, отведя глаза, вдруг заметил вытянувшееся личико Несси, следившей за всей этой сценой испуганно, но с напряженным вниманием. – Чего опять уставилась? – крикнул он на нее. (Настроение его резко изменилось после замечаний матери.) – Почему ты не можешь заниматься своим делом? Много ты этак успеешь! Ну, что такое с тобой? – Я не могу заниматься как следует при таком шуме, папа, – ответила она боязливо, опуская глаза. – Он мне мешает. Мне нелегко сосредоточиться, когда разговаривают. – Ах, вот оно что! Так что же, в доме довольно места. Если в кухне тебе недостаточно удобно, посадим тебя в гостиной. Там ты ни звука не услышишь. И не будет у тебя предлога бездельничать. Он встал и, раньше чем Несси успела ответить, подошел, слегка пошатываясь, к столу, сгреб все ее книги в одну беспорядочную охапку, зажал их в своих громадных руках, повернулся и важно направился к дверям, крича: – В гостиную! Лучшую комнату в доме для моей Несси! Там тебе никто не помешает, и ты будешь работать усердно! Если ты не можешь заниматься в кухне, будешь каждый вечер отправляться к гостиную. Несси послушно встала и пошла за ним в холодную, пахнувшую плесенью гостиную, где он, натыкаясь в темноте на мебель, бросил наконец ее книги на стол и зажег газ. Слабый свет, мерцая сквозь матовый колпак, заскользил по холодной, ничем не покрытой поверхности красного стола, осветил пустой, давно не топленный камин, весь холодный неуют заброшенной комнаты, одетой саваном пыли, подавляющую фигуру Броуди и съежившуюся фигурку девочки. – Ну вот ты и на новом месте! – воскликнул он громко, уже опять повеселев. – И все к твоим услугам. Придвинь сюда стул и начинай. Не говори, что я не забочусь о тебе. Он положил два пальца на стопку книг и раскидал ее по всему столу, еще больше перемешав и спутав все. – Ну вот, смотри, сколько у тебя тут места! Что ж молчишь? Не можешь сказать отцу спасибо? – Спасибо, папа, – прошептала она покорно. Он благодушно смотрел, как она уселась и сгорбила худенькие плечи, делая вид, что читает. Потом с преувеличенной осторожностью, на цыпочках, вышел из комнаты и, снова просунув голову в дверь, сказал: – Я приду через минуту посмотреть, как у тебя идет работа.