Цитаты из книг автора «Арчибальд Кронин»

Мэри, не отвечая, ушла в посудную готовить чай. Ее вдруг охватил страх перед встречей с отцом, которая должна была сейчас произойти, и, забыв на минуту свою тревогу за сестру, она с трепетом пыталась угадать, как он ее встретит. Глаза ее, неподвижно, отсутствующим взглядом смотревшие на струю пара из чайника, вдруг замигали: она вспомнила, как отец грубо ткнул ее сапогом, когда она лежала на полу в передней, вспомнила, что этот удар отчасти был причиной воспаления легких, от которого она чуть не умерла. Пожалел ли он когда-нибудь о своем поступке, подумал ли о нем хоть раз за четыре года ее отсутствия? Воспоминание об этом ударе не покидало ее в течение многих месяцев. Боль от него не проходила все то время, когда она лежала в бреду, когда она, казалось, испытывала тысячу таких зверских пинков при каждом вдохе и выдохе, как ножом пронизывавшем ее острой болью. А обида не забывалась еще долго после выздоровления, и она часто лежала по ночам без сна, думая на все лады об этом поругании ее тела – бесчеловечно жестоком ударе тяжелого сапога. Сейчас Мэри снова подумала об этих башмаках с толстыми подошвами, которые она так часто чистила, которые и теперь будет чистить в своем добровольном рабстве. Вспомнив тяжелые шаги, уже издали возвещавшие о приближении отца, она вздрогнула, прислушалась – и действительно услышала в передней шаги, медленные, до странности медленные, не такие уверенные, как когда-то, но, несомненно, шаги отца. Минута, которой она ждала, которую представляла себе тысячу раз, минута, которой боялась и тем не менее добивалась, теперь наступила, и с бьющимся сердцем, дрожа всем телом, Мэри храбро шагнула вперед навстречу отцу.

Слушая ее болтовню и наблюдая быстрые, нервные жесты, Мэри вдруг стала пристальнее вглядываться в сестру, и постепенно в душу ее закрадывалась неопределенная, но сильная тревога. Эта быстрая бойкая речь, порывистые, несколько неуверенные жесты Несси, поражавшие ее теперь, при более внимательном наблюдении, указывали на какое-то бессознательное нервное напряжение, обеспокоившее Мэри. Обратив внимание и на то, как похудела и вытянулась младшая сестра, как впали ее щеки и виски, она невольно спросила: – Несси, дорогая, а ты чувствуешь себя хорошо? Несси сначала запихала в рот последний кусок, а затем с полным убеждением сказала: – Мне становится все лучше и лучше, особенно после оладий. Оладьи Мэри хороши, а сама Мэри еще лучше! Она с минуту жевала, потом добавила серьезно: – Мне бывало иногда очень худо, но теперь я совсем здорова. Мэри подумала, что ее неожиданное подозрение – просто ерунда, тем не менее она решила сделать все, что может, чтобы добиться для Несси некоторой передышки в занятиях, которые, видимо, были не под силу неокрепшему организму девочки. Ее охватил порыв глубокого чувства, в котором была и сестринская любовь, но главным образом – властный материнский инстинкт, вызванный слабостью и беспомощностью Несси. И, обняв рукой узкие плечи сестры, она привлекла ее к себе и шепнула нежно: – Я сделаю для тебя все, что в моих силах, дорогая. Чего бы я не дала, чтобы увидеть тебя счастливой и здоровой!

Войдя в кухню, Мэри принялась наводить чистоту и порядок. Надев фартук, найденный в посудной, она начала хозяйничать с ловкостью и аккуратностью, приобретенными долгим опытом. Быстро начистила решетку, выгребла золу из очага и развела огонь. Вымыла пол, смахнула пыль с мебели и протерла до блеска стекла окон. Затем, выбрав самую чистую из скатертей, накрыла ею стол и начала готовить ужин, настолько вкусный, насколько это позволяли скудные запасы в кладовой. Когда она стояла у плиты, раскрасневшись, немного запыхавшись от быстрых движений, можно было подумать, что не было всех этих лет, не было всех перенесенных ею горьких испытаний и она снова прежняя юная девушка, готовящая ужин для семьи. Хлопоча у плиты, она услыхала вдруг в передней медленные, шаркающие шаги, а затем скрип двери, которая вела из передней в кухню, и, обернувшись, увидела сгорбленную, дряхлую фигуру старой бабки, которая вошла, прихрамывая, робко, неуверенно, похожая на призрак, бродящий среди развалин былого величия. Мэри отошла от плиты, сделала несколько шагов ей навстречу и позвала: – Бабушка! Старуха медленно подняла голову, показав желтое, изрезанное морщинами лицо с запавшими щеками, недоверчиво уставилась на девушку, словно тоже увидела призрак, и наконец прошамкала: – Мэри! Не может быть, чтобы это была Мэри!

Но вот папа… Он все меня подгоняет и надоедает мне до смерти. Хотелось бы, чтобы он оставил меня в покое. – Она покачала головой и добавила тоном взрослой, совершенно так, как сказала бы ее мать: – Иногда он так на меня орет, что у меня голова готова треснуть. Я из-за него превратилась в тень. Мэри с состраданием поглядела на хрупкую фигурку, на худое личико с недетским выражением и, ободряюще сжав руку сестры, сказала: – Ты у меня скоро станешь молодцом, Несси. Я знаю, что для этого нужно делать. У меня имеется в рукаве парочка таких сюрпризов, которых ты никак не ждешь. Несси повернулась к ней и, вспомнив любимое словечко их детства, сказала с притворно-наивной миной: – Это у тебя там фокус-покус, Мэри? Сестры посмотрели друг на друга и, точно не было всех этих лет, отделявших их от детства, вдруг улыбнулись обе разом и громко расхохотались. Смех их прозвучал как-то странно в заброшенном уголке сада.

– Ах, Мэри! – в экстазе воскликнула Несси, тесно прижимаясь к сестре, когда они медленно гуляли взад и вперед по садику за домом. – Как чудесно, что ты опять со мной. Ты такая сильная, я на тебя крепко надеюсь. Теперь, наверное, все пойдет хорошо. – Затем вдруг прибавила без всякого перехода: – Что с тобой было? Что ты делала все это время? Мэри вытянула вперед свободную руку. – Работала. Вот этими самыми руками, – сказала она весело. – А труд никого и никогда не убивает, так что я жива, как видишь. Несси с ужасом посмотрела на загрубевшую, покрытую мозолями ладонь, пересеченную глубоким белым шрамом. И, подняв глаза на Мэри, спросила: – А отчего у тебя такой большой шрам? Ты порезалась? Страдальческое выражение мелькнуло на миг в лице Мэри. – Да. Но это было давно. Я ведь тебя просила не обращать внимания на твою старую сестру. Нам теперь надо подумать о тебе, девочка.

– И это еще не все, – жалобно воскликнула Несси, широко раскрытыми глазами глядя на сестру. – Бабушка делает что может, но она уже еле ходит. И она его тоже боится. С ним никто не может справиться. Нам с тобой лучше всего убежать отсюда куда-нибудь поскорее, пока с нами ничего не случилось. Она всем своим видом, казалось, умоляла сестру бежать с нею сию же минуту из развалин родного дома. Но Мэри покачала головой и, стараясь говорить твердо и весело, возразила: – Мы не можем уйти отсюда, Несси. Давай вместе делать что в наших силах. Здесь скоро все примет другой вид, вот увидишь.

– Нет, я хочу рассказать тебе сейчас, – истерически прокричала Несси, и слова полились стремительным потоком. – Я ведь в письме тебе ничего не объяснила. У нас в доме жила ужасная женщина, и она убежала с Мэтом в Америку. Папа чуть с ума не сошел, и теперь он только и делает, что пьет с утра до ночи… И… ох, Мэри, он заставляет меня заниматься так много, что это меня совсем убьет. Не давай ему делать этого, Мэри, пожалуйста! Ты спасешь меня от него, Мэри, да? – И она умоляюще протянула руки к сестре. Мэри стояла в каком-то оцепенении, пораженная тем, что услышала. Наконец она спросила медленно: – Значит, отец переменился, Несси? Он уже не так добр к тебе, как бывало? – Переменился ли он? Да ты его теперь и не узнаешь! Иногда мне страшно на него смотреть. Когда он не пьян, он ходит как во сне. Ты не поверишь, какая у нас здесь во всем перемена, – продолжала она, от волнения все больше повышая голос, и, ухватив сестру за руку, потащила ее в кухню. – Ты не поверишь, пока сама не увидишь. Вот смотри! Смотри, во что превратилась эта комната. – И она широко распахнула дверь, как бы желая наглядно показать всю громадную перемену в доме. Мэри безмолвно оглядывала запущенную, непроветренную кухню, потом, обернувшись к Несси, спросила с удивлением: – И отец это терпит? – Терпит! – повторила Несси. – Да он и не замечает ничего, и у него самого вид еще хуже: платье висит мешком, глаза впали, совсем ушли под лоб. Я пробовала сама убирать, но стоит мне пальцем чего-нибудь коснуться, как он начинает орать так, что у меня голова готова треснуть от его крика, и велит мне заниматься, и грозит всячески, ну, просто запугивает меня до сумасшествия.

– Ты не знаешь, что я перетерпела! – страстно выкрикнула Несси. – Просто чудо, что я еще жива. – Полно, Несси, полно! Не надо волноваться, не то у тебя заболит голова. – Нет, у меня все больше болело сердце, – сказала младшая сестра, поднимая на Мэри воспаленные глаза с покрасневшими веками. – Я тебя недостаточно любила, когда ты еще жила дома, Мэри, но теперь я буду любить тебя во сто раз сильнее. Здесь теперь все переменилось. Ты мне так нужна! Я все готова сделать, только бы ты оставалась со мной. – Останусь, останусь, дорогая, – успокоила ее Мэри. – А теперь утри глаза и рассказывай все по порядку. Вот возьми мой носовой платок! – Совсем как в прежние времена! – всхлипнула Несси и, выпустив руку сестры, обтерла мокрое лицо платком Мэри. – Я всегда теряла носовой платок, и ты мне давала свой.

Она чувствовала, что снова, как бывало, дрожит перед встречей с отцом. Но с легким содроганием заставляла себя идти навстречу гнету этого дома, в котором она когда-то была узницей. Когда она наконец подошла к дому, ее поразил его наружный вид, и в первую минуту она подумала, что это не дом изменился, а она, Мэри, смотрит на него теперь другими глазами. Потом, присмотревшись внимательнее, она заметила те отдельные мелкие перемены, которые придавали ему этот новый, грязный и запущенный вид. Окна были давно не мыты, гардины на них истрепаны и грязны, шторы висели криво. В башенке одно оконце было открыто, другое наглухо забито и напоминало закрытый глаз, так что фасад башни точно подмигивал с застывшей насмешкой. Чистый серый камень фасада был обезображен длинной и неровной полосой ржавой грязи, оставленной потоками воды из сломанной водосточной трубы. Отломанный кусок желоба висел в воздухе, из прямого карниза валилась, как пьяная, черепица, а двор перед домом был пуст, давно не чищен и зарос травой. Пораженная этими мелкими, но характерными переменами, так преобразившими внешний вид дома, и подгоняемая внезапным страхом перед тем, что она может увидеть внутри, Мэри быстро взбежала по ступенькам и дернула ручку звонка. Ее тревога еще возросла, так как ей пришлось долго ожидать, но наконец дверь медленно отворилась, и в полутьме Мэри разглядела тоненькую фигурку Несси. Сестры посмотрели друг на друга, вскрикнули одновременно: «Несси!», «Мэри!» – и с этим смешанным криком бросились друг другу в объятия.

Свернув на Уэлхолл-роуд и подходя к дому доктора Ренвика, она как-то рассеянно подумала о том, найдет ли и он тоже в ней перемену, если они когда-нибудь встретятся. Он был к ней так добр, что даже вид его жилища взволновал ее. Она думала сейчас не о том, что он спас ей жизнь – словно этому она придавала мало значения, – нет, она живо вспомнила письма, которые он написал ей: одно – когда она уехала в Лондон, другие – извещавшие о болезни, а затем и о смерти матери, письма, полные доброты и искреннего сочувствия. Она никогда не вернулась бы в Ливенфорд, если бы не эти письма, так как, не получив известия о болезни матери, она не написала бы домой, Несси не узнала бы ее адреса и ее полный отчаяния призыв не дошел бы по назначению. Бедная, запуганная девочка! И чем ближе Мэри подходила к родному дому с неизгладимо врезавшимся в ее душу воспоминанием о той ночи, когда она его покинула, тем более заметным становилось ее волнение. Потоки горячей крови, вызванные усиленной деятельностью ее громко стучавшего сердца, растопили в конце концов привычную спокойную сдержанность.