– Прощение – символическое. А осуждение – реальное. Мы говорим о публичном выводе осуждённых за государственную измену, в местах торжеств, с пояснительными табличками, короткими биографиями, и последующим публичным актом покаяния.

– В смысле – они будут каяться?

– Не обязательно. Достаточно, чтобы они стояли. Остальное сделают документы и дикторы.

Кто-то добавил:

– А если они откажутся?

– Значит, мы прочитаем их признания, которые уже подписаны. Народ должен видеть падших, чтобы чувствовать себя поднятым.

Папки передали по столу. Среди них – дело № П-9/24. Фамилия: Мертан Даниэль.

– Этот интересный. Не сотрудничал в открытую, но признался. Внутренне – интеллигент, но сломался. Типичный пример.

– Где он сейчас?

– Этапирован в колонию №12.

Никто не говорил о справедливости. Никто не сомневался в виновности. Для них все это – часть сценария. Народ – зритель. Система – режиссёр. Осуждённые – реквизит.

Один из членов комитета, старый чиновник с медалями, подвёл итог:

– Народ помнит боль. Но чтобы не гнить в ней – нужно дать ей форму. Мы дадим им врагов, которых можно простить, и тем самым утвердим власть в роли милосердного отца.

После обсуждения формата публичного "покаяния" слово взял представитель военной прокуратуры – полковник Хест Ворин, лысый, с папкой в кожаном переплёте. Он откашлялся и зачитал с выражением:

– Согласно секретной директиве № 42-Б/особ, утверждённой на уровне Совета национальной консолидации, в отношении осуждённых по статье 11-Г «государственная измена в условиях чрезвычайного положения» вводится дифференцированная мера финального воздействия.

Он открыл первую страницу и прочёл, монотонно, но отчётливо:

«Категория I – осуждённые, получившие до 5 лет включительно: подлежат помилованиюпо указу Президента на следующий день после торжеств, с пожизненным запретом на государственную службу, преподавание и общественную деятельность.

Категория II – сроки от 5 до 10 лет включительно: направляются на внеконституционные каторжные работы в рамках программы восстановления разрушенных территорий. Без связи с внешним миром, без права на амнистию. Срок исполнения – немедленный.

Категория III – сроки свыше 10 лет, включая пожизненные: подлежат казни через повешение. Тела не возвращаются. Место захоронения не разглашается.»

В зале наступила тишина. Только звук шуршащей бумаги, когда один из членов комитета листал список фамилий.

– Мертан? – спросил кто-то.

– Третья категория, – кивнул полковник. – Пятнадцать лет.

– Он попадёт в центральную группу показательных.

– Да, – подтвердил генерал Верегин. – Он – идеальный образец. Умный, сломанный, признался. Народ должен видеть, что даже такие – падают.

– Всё это будет рассекречено только в ночь перед праздником, – напомнил генерал. До этого момента – даже осуждённые не должны знать. Они думают, что идут на этап, что будут жить. И это правильно. Страх и надежда должны сосуществовать до конца.

– Что насчёт протеста международников?

– Пусть смотрят фейерверки, – усмехнулся кто-то.

– Мы проведём праздник так, что никто не услышит ни крика, ни выстрела. Только музыку.

После утверждения протокола классификации приговорённых и подписания итогового решения Комитета, генерал Талис Верегин жестом подозвал представителя оперативного департамента.

– Передайте по каналам – операция "Тишина" запускается немедленно.

Тот кивнул и достал список.

Генерал продолжил:

– До полуночи сегодня каждая администрация исправительных учреждений, где содержатся приговорённые по статье 11-Г, должна получить запечатанный пакет. Он маркируется как «особая государственная корреспонденция». Внутри – индивидуальный список заключённых с краткой инструкцией. Запрещено вскрытие, просмотр, передача содержания кому-либо до установленного момента.

– Установленный момент? – уточнил кто-то из присутствующих.

– 6:00 утраза за день празднования. По сигналу. Только тогда начальники колоний откроют конверты и получат сведения о дальнейшей судьбе подопечных. Ни заключённые, ни охрана не должны знать об этом заранее.

– А если утечка? – хрипло спросил прокурор.

– Не будет. Пакеты доставляются через военных курьеров, под личную ответственность офицеров связи. В случае попытки вскрытия – самоуничтожение содержимого. Приказы даны. Контроль – на всех уровнях.

Полковник Ворин добавил:

«—Каждый конверт содержит три раздела:

– Форма с именами по категориям.

– Шифр-идентификатор для пометки тела (в случае исполнения меры III).

– Кодовое слово, сигнализирующее активацию («Гармония-7»).

После вскрытия тюремные администрации обязаны:

– немедленно изолировать категорию III,

– подготовить площадку или транспорт,

– не сообщать заключённым о содержимом до последнего момента.»

Глава 5. Унижение

На часах – 5:57.

За дубовым столом – начальник тюрьмы полковник Селин, рядом – главный надзиратель Серн, с чашкой остывшего кофе.Сквозь решётки окон кабинет начальника колонии залит серым рассветным светом.

Оба молчат. На столе лежит запечатанный конверт с гербом Комитета Безопасности. Гриф "Открыть строго в 6:00 по местному времени. Лично. Без копий. Без пересылки."

Ровно в 6:00 Селин аккуратно разрывает печать. Внутри – два листа. Один официальный, другой – вручную подписан чёрными чернилами:

«Директива №13-К. Только для внутреннего исполнения. Без записи в делопроизводство.»

Он читает вслух.

Приказ

"Все лица, приговорённые к смертной казни по статье 11-Г (категория III), подлежат немедленному этапированию в назначенные города исполнения приговора.

Согласно инструкции, все они:

· лишены всех гражданских и юридических прав, включая право на обращение, защиту, медицинское обслуживание;

· должны быть изолированы от других категорий заключённых;

· включены в особый режим моральной и физической дезинтеграции, включающий:

o публичное лишение статуса личности,

o постановку в позу подчинения (на коленях, с табличкой "изменник"),

o передачу охране с разрешением на принуждение к "коррекционным мерам", включая унижение и избиение;

o принудительное объявление статуса "опущенный" внутри тюремной иерархии."

Этапирование – сегодня в 21:00. Список имён – прилагается.

Подпись: Комитет по национальной гармонии.

Штамп: Уничтожить после прочтения."

Селин отложил лист. Его лицо оставалось каменным.

– Что будем делать? – негромко спросил Серн.

– Выполнять.

– Даже это?..

Селин поднял глаза.

– Это больше не люди. Так сказано. И мы – не задаём вопросов.

Он достал спички. Бумага вспыхнула. Через минуту от приказа остался пепел.

Около 8:00 надзиратели начали по списку выдёргивать заключённых. Каждого вызывали по номеру, одевали в ту самую серую робу, сшитую без карманов. На шею – табличка на шнуре: ИМЯ / ДЕЛО № / КАТЕГОРИЯ III / "ИЗМЕННИК"

Никаких разговоров. Никаких объяснений.

Перед выведением заключённых собирали в центральном коридоре, между блоками. По сигналу – открывали двери для остальных узников.

– Смотрите, вот ваши герои! Гниль!Зеки выходили, видели строем стоящих "изменников". Им ничего не говорили – но всё было ясно. Толпа ревела. Кто-то плевал, кто-то кричал:

– Глянь, как ссаться будут!

Надзиратели не вмешивались. Более того – поощряли.

По неофициальному указанию:

"Каждого заключённого категории III – обязать к публичному акту подчинения:

· Ставить на колени.

· Обливать водой.

· Пинать по спине, шее, животу.

· При желании – бить без причинения необратимого вреда."

Когда дошла очередь до него, он стоял спокойно. Ни страха, ни мольбы. Его опустили на колени. Один из охранников с размаху ударил его в живот – он согнулся, но не издал ни звука. Кто-то из зеков плюнул в лицо. Он поднял глаза – и встретился взглядом с тем, кто плевал.

Тот отшатнулся.

Голос внутри вновь раздался, как нечто вне плоти:

– Им не объяснишь. Но ты идёшь до конца. Это путь наблюдателя. Смотри и помни.

После унижения приговорённых заперли в карцере – по пять человек в каждую камеру без окон. Температура – чуть выше нуля. Им не дали еды ни воды. Только ожидание.

Надзиратели проходили мимо, смеясь. Иногда стучали дубинкой по прутьям:

– Ещё живы, гниды? Потерпите до завтра!

Мертан сидел у стены. Тело болело, губа разбита. Но в глазах – тишина, странное спокойствие, словно он знал больше, чем кто-либо.

Он вспомнил лицо жены. Дочь. Город до войны. Затем – тот силуэт, в тюремной темноте.

В 20:45 охрана вновь выстроила приговорённых. Без слов повели во двор. Фургон с красной меткой К3 уже ждал.

Их загрузили внутрь, на коленях, спиной к двери, под крики толпы заключённых.

Когда дверь захлопнулась, тишина стала ощутимой. Она звенела, как колокол.

На окраине областного центра, за высоким забором, под охраной спецчастей, стоял чёрный состав.

Никаких опознавательных знаков. Только номер – П-17-К3.

Это был не обычный поезд. Тюремный эшелон. Передвижной пункт молчаливой, автоматизированной кары.

К каждому вагону – отдельный наряд охраны. На крыше – пулемётчики. По периметру – прожекторы, пси-глушители, сигнализация. На платформе – уже собрали все группы осуждённых к высшей мере- всего 46 человек молча в наручниках по списку, сверенному трижды. Как предчувствие последней главы.

В 22:55 начальник охраны произнёс в рацию коротко:

– Время.

Тюремные охранники подтолкнули первую пятёрку к открытому вагону.

Вагоны были переоборудованы. Жёсткие одиночные ячейки с креплением для ног и шеи без окон. Только вентиляция и надзирательные смотровые щели.

Каждого заключённого вводили по одному. Закрепляли в посадочном гнезде, проверяли замки, запечатывали дверь.

Когда очередь дошла до Мертана, он остановился на секунду перед входом. Только секунда – короткий взгляд на луну и тень улыбки.

– До встречи, – прошептал он. – Там, где судят иначе.

Охранник пихнул его в спину.

Ровно в 23:00 зазвучал сигнал отправки. Поезд с лёгким металлическим скрипом тронулся. Тишина вагона нарушалась только вибрацией рельсов и звоном цепей.

Никаких разговоров. Никакой надежды. Только ночь, сталь и предчувствие конца.

В темноте его ячейки Мертан закрыл глаза. Он чувствовал дрожь пола и слова – снова и снова:

– Ты увидишь всё. И когда на тебя укажут, ты поднимешься – не как преступник, а как свидетель.

Поезд уносил его к месту, где всё должно было закончиться и – начаться.

Глава 6. День празднования

Тюремный поезд с грифом «К3» прибыл на запасной путь восточной грузовой станции родного города.

Погода – ясная, холодная. Лёгкий иней на рельсах.Платформа была пустой. За бетонным забором дежурили вооружённые караулы. В вагоне – трое.

Все трое – заключённые с приговорами свыше 10 лет. Подпадали под ту самую категорию, о которой вели закрытые обсуждения чиновники на Комитете безопасности: «Казнь. Публично. Без уведомлений. С утра – кормить дважды».

Их имена были вычеркнуты из всех списков за месяц до поезда.

Автозак перегнал их в старую зону бывшего следственного изолятора, переоборудованного под «предказненный блок». Мрачные стены, перекрашенные под нейтральный серый, закрытые окна, усиленная охрана. Там их поместили в одиночные камеры.

Охранник мимоходом бросил:

– Кормёжка дважды. Потом – в центр. Форма будет.

Никаких объяснений. Всё происходило как по невидимому сценарию.

Через кормушку в двери каждый получил хлеб, кружку горячей воды, разваренную кашу. Есть хотелось. Даже Мертан, измождённый и побитый, ел молча. Внутри – тишина. Где-то слышался звон посуды, шаги, лай собаки.

В его голове – ни страха, ни гнева. Только спокойствие. И воспоминание о том, что сказал ему голос в темноте:

– Сегодня день жатвы. Ты увидишь то, что не должен был видеть человек. Но ты уже – не просто человек.

Обед был чуть сытнее – тушёная капуста, кусок варёного мяса. Кормёжка выглядела почти заботливой.

Мертан понял: это не милость. Это часть ритуала.

– Накормить перед смертью. Чтобы тело было крепким, а душа – не могла обвинить в лишней боли.

После еды им выдали одежду: примитивная роба из грубой ткани, выцветшая, серо-синяя. На груди – нашитый номер и чёрная метка: «Государственный преступник».

Сумерки медленно опускались на город. За узкими окнами камеры небеса темнели, отливая свинцом. В коридоре зазвенели шаги. Скрежет ключей. Кормушка в двери приоткрылась.

Без слов, в каждую ячейку передали поднос – больше, чем в обычный приём пищи.

На жестяной посуде лежали: два куска хлеба, отварной картофель с подливой, ломоть тушёного мяса, кружка крепкого чая с сахаром.

Никаких слов. Никаких взглядов.

Это был не ужин. Это была церемония. Подарок перед забвением.

Мертан посмотрел на еду. Он ел медленно, осознанно, будто вспоминая вкус самого мира.

Он понимал: это не прощение- это ритуал.

– Последняя пища – чтобы тело не жаловалось. Чтобы дух вышел не в страданиях, а в ясности.

Он допил чай, не оставив ни крошки. Затем закрыл глаза и стал ждать.

В 18:40 по коридору разнёсся голос надзирателя:

– Через двадцать минут – построение. Готовьтесь.

На территории бывшего СИЗО выстроили три фигуры. Руки – скованы за спиной. На груди – номер и надпись: «Враг Народа. Категория III». На лицах – равнодушие или смирение. Мертан стоял последним.

Перед ними – шестеро охранников. У каждого – автомат, электрическая дубинка и чётко прописанный приказ: «В случае сопротивления – устранение на месте».

Старая армейская машина с клеткой прибыла ровно в 19:10. Заключённых погрузили по одному. Внутри – глухая камера без окон. Только вентиляционная решётка в потолке.

Машина поехала через ночной город. Люди уже собирались на центральной площади. Гремела музыка. Развевались флаги.

Площадь была залита электрическим светом. Прожектора выхватывали из темноты лица: одни – взволнованные, другие – ожесточённые, равнодушные, истерично торжествующие.

В центре – возвышение, построенное из свежих досок. Эшафот.

Три столба с перекладинами, над каждой – верёвка. Три петли.

Под каждой – чёрный ящик: люк, который откроется вниз.

Рядом – три табурета. Всё рассчитано до сантиметра. Всё – часть спектакля.

В 20:00 ровно охрана открыла задние ворота грузовика. Троих вывели наружу.

Первым – шёл высокий мужчина, седой, с ровной спиной. Вторым – дрожащий, едва стоящий на ногах, третьим – Мертан.

Он ступал уверенно. Смотрел прямо перед собой; ни крика, ни вопроса, ни покаяния.

Толпа зашевелилась. Слышались свист, крики, хлопки. Но было ощущение, будто всё это происходило в другой реальности. Словно трое осуждённых были частью древнего ритуала, который толпа не понимала, но требовала.

Охрана расставила их на эшафоте перед петлями. За спиной – караулы с винтовками. На помост поднялся чиновник с золотыми знаками отличия – представитель Комитета Безопасности.

Рядом с ним – протоколист, врач, и глашатай в чёрной форме.

Началась церемония.

– Объявляется публичное исполнение приговора в День Победы. По решению Комитета государственной безопасности, утверждённому Верховным Секретариатом, трое признанных виновными в измене Родине, подлежат высшей мере наказания – казни через повешение.

Он читал имена медленно.

– Первый: Халдор Севен. Второй: Рейд Мелаш. Третий: Мертан Даниэль.

Врач молча сверил состояние осуждённых. Все были в сознании.

Палачи – двое в масках – вышли из-за ширмы.

Мертан взглянул на небо. Ни звезды. Только свет фонарей и холодное серое облако над городом. В этот миг он почувствовал, как внутри всё замерло.

Никакой боли. Никакой жалости.

Только ожидание.

Внутренний голос шепнул:

– Приговор исполнен не на земле. Твоё тело умрёт, но ты пойдёшь дальше. Готов ли ты вынести судьбу мира?

Когда петли были готовы, представитель Комитета сделал шаг вперёд и поднял руку:

– По традиции, закреплённой законом, каждому осуждённому перед исполнением приговора предоставляется последнее слово. Слово может быть использовано для покаяния, прощания или оправдания. Порядок выступлений – по списку.

Толпа притихла.

Первого вывели вперёд. Это был Халдор Севен, мужчина с поседевшими висками и красными глазами. Его голос дрожал.

– Я… – он сглотнул. – Я не был предателем. Я просто спасал семью. Я не хотел зла. Я прошу… я молю… простите меня. Простите меня, если можете. Я не хотел этого конца…

Он расплакался. Надзиратель вернул его на место.

Вторым вывели Рейда Мелаша. Он шатался, глаза бегали. Он долго молчал, а затем хрипло:

– Всё, что я делал, я делал потому, что мне велели. Я не думал. Я боялся. Я был никем. Меня использовали… и выбросили.

Он сплюнул.

– Сожгите это государство до основания. Пусть хоть кто-то узнает правду.

Толпа взорвалась свистом и криками.

Когда глашатай объявил: «Казнь исполнить!», и палачи потянулись к рычагам – Мертан внезапно сделал шаг вперёд. Резкий, живой. Палач инстинктивно замер.

Толпа ахнула.

Голос Мертана прорезал тишину – звучный, глубокий, не как человеческий:

– Услышьте меня, живые и мёртвые. Я – Посланник. Я жил среди вас. Я страдал с вами. Но истина – передо мной.

Он смотрел не на толпу – он смотрел выше.

– Мир пронизан грехом. Жестокость – в законе. Ложь – в храме. Правда – в оковах.

Его голос гремел, как раскат грома:

– Я приговариваю мир к Жатве за гордыню, за безрассудство. За то, что искупление было отвергнуто. Жатва – начнётся.

Мгновение – и палач дёрнул рычаг.

Пол ушёл из-под ног. Мертан – исчез.

Но последние его слова, будто вырезанные в камне, разлетелись по воздуху, пронизали толпу, ударили в стены зданий, растворились в небесах.

И кто-то – один, потом другой – почувствовал: что-то не так. что-то изменилось.

Глава 7. Эхо Приговора